Элеонора уже не раз и не два приезжала в концлагерь за работниками. Это было обычным делом в Германии – любой немец мог прийти сюда и взять себе рабов, которые будут работать на него. Элеонора тоже брала здесь узников для работы в своём поместье – на самом деле она просто спасала людей от смерти. Она выбирала тех, кому требовалась безотлагательная помощь и кто нуждался в неотложном спасении, и отправляла их в поместье. Там они на свежем воздухе и при хорошем питании приходили в себя. Потом они потихоньку начинали разворачивать свою деятельность, совершая диверсии на военных объектах в тылу у немцев и оставаясь при этом незамеченными. Такой себе маленький партизанский отряд. А когда придёт Красная Армия, они смогут достойно встретить её, оказав с этой стороны сопротивление фашистам и ослабив их силы. Так сказать, местный второй фронт.
Отто Шнайдер удивлялся выбору Элеоноры: почему она берёт самых доходяг, если можно выбрать мужчин покрепче. Да и славянки есть кровь с молоком, но она почему-то выбирает других. Однажды он задал ей этот вопрос. Элеонора, напустив на себя арийскую спесь, ответила:
– Эти будут преданными мне. Они же, как собаки, – они не забудут, что я спасла их от смерти.
Шнайдер понимающе закивал головой. Ход её мыслей был ему понятен.
После кофе Элеонора со Шнайдером и другими надсмотрщиками лагеря вышли на плац. Там уже были выстроены заключенные лагеря. Она уже не первый раз вот так идёт мимо строя измождённых, измученных людей и чувствует неимоверную вину, что не может взять их всех, не может спасти каждого из них.
Вот и сейчас она шла и руками в перчатках иногда дотрагивалась до людей, беря их за подбородок, смотрела им в глаза, словно пыталась там найти ответ на вопрос: ты ещё держишься? Тебя уже надо спасать или есть ещё кто-то, кому хуже, чем тебе?
Немцы её манеру выбора одобряли. Им нравилось, как она берёт унтерменша за подбородок и крутит во все стороны, рассматривая его хорошенько. Так и должен настоящий ариец выбирать себе рабов!
В руках её была тонкая деревянная палка, которой она указывала на того, кого хотела забрать с собой. Полосатые лагерные робы, коротко стриженые головы, чтоб не заводились паразиты, обессиленные от голода, непосильного труда и невыносимых условий содержания люди – как можно спокойно на это смотреть? А она идёт мимо них, вся ухоженная, довольная жизнью, чистенькая, сытая, красивая…
Элеонора уже выбрала двух мужчин из военнопленных. Она шла дальше, уже мимо женской колонны. И вдруг ей показалось что-то знакомое. Она уже прошла дальше, но вернулась назад. Она смотрела в осунувшееся лицо с заострившимся носом, торчащими скулами и коротко стриженым ёжиком на голове. Видно было, что эта молодая девушка совсем измождена от голода и как раз подходит к её критериям отбора. Но кто же это? Элеонора внимательно вглядывалась в самую глубь её бездонных голубых глаз. И понимала, что эта девушка тоже смотрит на неё не так, как смотрят на впервые встреченных людей. Было ясно, что это девушка из её прошлой довоенной советской жизни. Элеонора вдруг поняла, что девушка узнала её и может сейчас здесь нечаянно сказать что-нибудь неосторожное, например, назвать её настоящее имя, что поставит её на грань провала. Надо срочно вспомнить, кто это, пока не случилось непоправимого. Но сложно было в этом истощённом теле узнать кого-то, кто был знаком ей в её довоенной жизни. Глазами она умоляла узницу: «Молчи, молчи, только молчи сейчас!» И вдруг она поняла, кто перед ней! Это же была её однокурсница по инязу Верка Анисимова!
– Вот эту я беру, – ткнула в неё палкой Элеонора и пошла дальше выбирать себе ещё одного работника. Конвоиры грубо выволокли Веру из строя.
– Грузите их всех, – распорядился Отто Шнайдер.
Трёх выбранных узников Элеонора распорядилась везти в загородное поместье, а девушку взяла с собой.
– Эту я возьму для городского дома, мне прислуга нужна, – сказала она.
И лишь когда они остались одни, за стенами городского дрезденского дома, в комнате Элеоноры они обнялись от всей души.
– Сейчас ты примешь ванну, тебя накормят, а потом ты мне расскажешь всё о себе, – сказала Элеонора. – Снимай свои лохмотья, я их выкину. Иди в ванную, а я пока найду что-нибудь из своих вещей, а потом купим тебе всё новое.
Ей так приятно было встретить человека из прошлой своей жизни, говорящего по-русски, с которым много общих знакомых и общих воспоминаний!
Они долго сидели за большим столом, рассказывая друг другу всё, что случилось с ними за это время. От глаз Элеоноры не утаилось, что Вера собирает все крошки со стола. Когда у неё что-нибудь крошилось, Вера тут же аккуратно пальчиками подбирала маленькие крошки и отправляла их в рот. «Как же они там голодают!» – подумала Элеонора, а вслух сказала:
– Не надо собирать крошки, я сама смету их потом со стола. А ты ешь, отъедайся, ты здесь голодать не будешь.
Вера осторожно держала в руках чашку. Это был нежнейший фарфор. После грубых концлагерных мисок он казался ей необычайно хрупким, она боялась уронить и разбить это произведение искусства.