Встав, я бросила в лужу крови искры, сжигая её. Он был самым обычным знающим, вроде Горды. Однажды захотел вернуться к себе-человеку и совершенно «случайно» узнал, как. Кладовая знаний Травны – точно некая точка притяжения мятежных душ. Надо бы туда наведаться. И, в общем-то, по дороге, если двигаться к сердцу Серединной равнины.
Но прежде…
Коридор убегал в одинаковую темноту – что вперёд, что назад. Поколебавшись, я сдула с ладони искру и велела:
– Ищи живое.
И она устремилась вперёд.
Я отправилась за ней медленно, прислушиваясь ко всему – и к звукам, и к ощущениям, но не замечала ничего необычного. Темно. Сыро и холодно. Пахнет гнилью. Обычное – самое обычное! – подземелье, каких в Обжитых землях десятки. Они вообще – один сплошной подземный лабиринт, который по своим причинам прокопали ещё первые обитатели этих мест, а новые потом переделали под свои нужды.
И всё же что-то было. Во времена Забытых здесь спрятали нечто так ловко, что никто не понял и не узнал.
А может, и не прятали. Может, оно само приползло, недобитое, и уснуло на века.
Нужны ли другим помощникам Забытых сторожа? Не знаю. Мы о сторожах дыхания-то не знали.
Коридор тянулся уныло и мрачно, будто не собираясь кончаться. Утомительное однообразие – и ни одного ответвления. Я попыталась прикинуть, где сейчас нахожусь, но не поняла. Может быть, ещё в Заречном, а может, уже давно нет. Но да Вёртка везде найдёт.
Я очень старалась соблюдать осторожность и быть бдительной, но всё равно попалась.
Искра, выполнив поручение, потухла, рассыпавшись на грязном полу горсткой золы. Я огляделась, но никаких признаков живого не обнаружила. Вообще. Хотя эти чары ни разу меня не подводили. Я сжала в ладони новую искру, но использовать её не успела.
Подземелье… исчезло. Как недавно я моргнула и проснулась здесь пленницей, так и сейчас – я снова моргнула, и в это мгновение точно кто-то гигантскую штору отдёрнул. Вместо узкого грязного прохода – мрачные своды огромной древней пещеры.
Я была готова к очередной подставе, но, Забытые её побери, подстава оказалась готовее. Я даже шагнуть не успела – только под ноги интуитивно глянула. Чтобы отпрянуть, споткнуться и очутиться на полу. А вокруг меня из неприметных трещин вырвался, распускаясь, ледяной цветок – короткие, с прожилками, прозрачные лепестки, и подвижная сердцевина, из которой расползлись ледяные плети, приморозив меня к полу крепче недавней гадости. Я вообще перестала ощущать и своё тело, и своё солнце.
А чем меня накрыло после, я не поняла. Дикая смесь ужаса, паники и детского «не верю!» с полным отрицанием и коротким помутнением сознания. Мир потемнел, крутанулся и вернулся в привычное положение. И отрицание не сработало, сменившись похмельным взрослым отрезвлением: не вышло… Я по-прежнему сидела на полу с пробитыми руками и ногами там, где под кожу проникли ледяные щупальца, выстужая и замораживая кровь.
Я постаралась успокоиться. Паникой делу не поможешь – только лишишь себя последнего призрачного шанса выжить. Закрыв глаза, я использовала единственное доступное средство – песню. Тот мотив, что я подцепила от дружных жителей деревень, зазвучал монотонной, бессловесной колыбельной, успокаивая сердце и выравнивая дыхание. Во взрослом возрасте я забыла о целебной силе песни, но из детства помнила, как на меня действовали мамины колыбельные. Я сразу же засыпала.
А сейчас, наоборот, проснулась.
То, что замерло под ледяными чарами безлетных, задрожало и отозвалось хрустальными переливами:
Я выдохнула и открыла глаза. И сразу же увидела первого старосту. Довольный, как обожравшийся сметаны кот, который после ухитрился сцапать жирную мышь, он стоял шагах в десяти от меня и улыбался.
– Негостевая погодка-то, да, чали? – он подмигнул.
Я промолчала, озираясь. Пещера была не просто огромной – безразмерной. Я не видела ни стен, ни потолка. Всё, что попадалось на глаза, это длинные и уродливые ледяные наросты, сползающие с потолка и прорывающиеся из-под земли вместе с холодными испарениями. А рядом, в соседнем цветке, ничком лежало тело. Я воспрянула, и песня внутри зазвучала громче. Если это Метень, то где-то рядом и Вёртка.
Моя песенка ещё не спета, нет. Я только учусь понимать (и вспоминать), для чего она нужна искрящим.
– Что, искра? – усмехнулся староста. – Не снизойдешь в разговоре до хладнокровного? Мы вам не чета, да?
Я перевела взгляд со второго цветка на человека и великодушно разрешила:
– Хорошо, чалир. Говори, коль горазд.
А он вдруг встревожился:
– Ты слишком спокойна… – и заозирался. – Кто за тобой идёт? Мальчишку-зимника ты отцепила… Кто ещё?..
– Злая зима. И голодная стая, – поняла я. – Твоих рук дело?
Староста примирительно улыбнулся:
– Всего лишь проверка. Хотел понять, та ли ты, кем почудилась. Я был рядом с Солнцеясным, когда понял, что в долине слишком уж тепло. Слишком, чали. А наставитель говорил, такое случается, когда старая кровь много чарует. Я видел чары говорящих. И пишущих. Ни одни не сравнятся с твоими. И я заподозрил искру. А отбыло по пути из долины всего-то трое.
