Мы проходим еще один перекресток троп, за ним русалочий пригорок. Я останавливаюсь у орешника, жду, когда подтянется группа. Передо мной на фоне жемчужно-сумеречного неба свисают похожие на лианы ветви змеевидной ели. Название говорит само за себя. Невозможно поверить, что это садовый вариант совершенно обыкновенной ели, а свисающие вертикально вниз ветви — результат труда садовников.
При свете дня змеевидная ель удивляет, но сейчас, в сумерки, когда все прочие деревья слились в единую темную массу, она, черным силуэтом возносящая свои ветви-змеи в небо, кажется нереальной. Может быть, мы все-таки попали в лес у НИИЧАВО?
Тем временем все слушатели собрались, и я говорю: обернитесь. Все застывают в шоке.
Где, как не под змеевидной елью, рассказывать финальные ужасы.
Мы узнали, чем плоха Ткачиха, но что же такого ужасного делает Повариха? Наготовить пир навесь мир — не самое плохое намерение… Вот только кормить она собирается отнюдь не людей.
Мы уже встречали заговоры, где для болезней столы поставлены, кубки налиты, кровати постланы. И это вполне логично: если болезнь должна уйти, то ее лучше отправить туда, где ей будет хорошо. Так сказать, рекламный плакат турагентства для болезней. Вот, например, заговор от нарыва: «На море, на лукоморье стоит дуб, под тем дубом столы позастланы, кубки поналиты. За теми столами сидят двенадцать панов, мед-то пьют, от имярек нарыв зовут: иди к нам, скулище-нарывище, пить, гулять, с красными паннами играть».
Между прочим, именно такой пир описан в финале «Лукоморья». Мы привычно считаем его свадебным — «я там был, мед-пиво пил» часто встречается в финалах сказок. Но никакой свадьбы в «Лукоморье» нет, да и не бывает сказочной свадьбы ни у лукоморья, ни под дубом. Нет, наш Александр свет-Сергеевич не только слушал сказки кота Баюна, но и угощался на пиру для болезней… и остался жив, по его признанию. Поистине, он приписывает себе подвиги величайших мифологических героев.
Свадебный пир.
Из собрания Государственного музея истории российской литературы имени В. И. Даля
Но вернемся к магическому пиру. Вот как отправляют туда боль в спине: «Ступай, тут тебе не место! Тебе место в чистом поле, под сырыми борами, с буйными ветрами: столики дубовые, скатерти шелковые, вины зеленые, пироги печеные» (боры в чистом поле нас уже не удивляют, как и буйные ветры в этих самых борах). А вот и портрет нашей Поварихи: «В сырых борах, в темных лесах есть распрекрасный большой луг, на широком красивом лугу стоит ракитов куст, под ракитовым кустом сидит маменька, пироги печет, вас в гости зовет, там вам, болезням, почиванье».
Картина пира для болезней иногда становится совсем фантастической: «Идите в реку под золотой мост и золотую вербу. Там золотые миски, там золотые ложки, идите тогда к зеленому лесу. Там зеленая травица, там холодная водица, идите, пейте и наспитесь». Только в такой роскоши нет ничего хорошего. Это мир болезней, там все не как у людей. Вот, например: «Отправляю вас, колики, в пустой лес, где молодых не венчают, где детей не крестят. Там еда и питье». Что значит «молодых не венчают»? Молодые не женятся (и детей не крестят, потому что они не рождаются) — или молодые сходятся без брака, и их дети растут некрещеными?
Группа задумывается и по мягкости характера предлагает первый вариант. Тогда я прошу их представить себе женщину, ребенок которой мучается коликами, и как бедная мать переживает это. Для нее происходящее — неправильно! И вот это отчаянье от неправильности выплескивает («объективирует», как сказали бы психологи) в образе потустороннего мира.
Мои слушатели задумываются — и теперь уже представляют мир болезней как мир внебрачных связей.
