– Что ты с ним сделал! Скотина! – заорала я. Хотя нет, не заорала, у меня горло уже давно пересохло. Прошептала, наверное. Полицай, как ни странно, услышал:
– Спокойно, чужая. Ты оказала неоценимую помощь следствию. След тринарти в биотоках мозга совершенно отчетлив! Конечно, надо еще довести расшифровку до блеска, но беглого взгляда достаточно. Подумать только, золотой голос Таргаша – и тринарти с чужой! До чего доводят игры с недозволенным.
– Что с нииииим? – я попыталась перейти на визг, но получалось плохо.
– С ним все будет прекрасно. Всего лишь обморок. Снятие биотоков мозга – не шутка. Сейчас вызову врача – и он получит две недели анабиоза под присмотром домашних роботов. Вполне достаточно для… – полицай осекся, видно, не желая рассекретить лишнего.
– А яяяяяя, – мой крик прервался на самой высокой ноте. В щеку будто впился слепень, а челюсти свело как при заморозке.
– Я предупреждал. Теперь будешь молчать до завтра, – Клав невозмутимо клонился над клавиатурой.
Щека болела, челюсти ныли, внутри щипало, нестерпимо хотелось в туалет. Я совершенно потеряла голову и сидела в кресле тише мыши. Время тянулось, как дождевая капля по стеклу. Только теперь я поняла, что в кабинете совсем нет окон, только декоративные панели, изображавшие цветы и каких-то существ со щупальцами. Эстеты, черт бы их подрал.
Раздалось очередное пощелкивание и вошли двое в серебристых комбинезонах.
Клав приказал:
– Младший, эту – в ячейку до утра, утром выдать осеннюю нелл-форму, браслет Минбеза на руку и пусть идет на все четыре.
– Видите, нелл -наш! Я выполняю обещания. По нашим законам нелла священна и неприкосновенна. Никто не вправе держать ее в заключении или судить.
– Старший, займитесь господином. Анабиоз. Доставка по домашнему адресу, под присмотр домашних роботов. Две недели полного покоя.
Серебристый вывел меня в узкий светлый коридор. Мы ехали в лифте, потом шли по еще одному коридору со множеством крохотных дверок. В одну из них сопровождающий попросту меня впихнул, раздалось «щелк-щелк», и я очутилась в ячейке. Крошечное помещение, не больше одноместной палатки. В углу – штуковина, вроде рекламируемого у нас биотуалета. Раковина размером с тарелку. Все. Но как мало нужно для счастья. Жива. Пописала. Кое-как умылась и стерла мокрой ладонью следы «полицейского произвола». Голову не поднять в этой ячейке, но не жарко, и то ладно. Осталось только лечь на пол, на ощупь оказавшийся мягким, как перинка в деревне у бабушки.
Над головой развеваются флаги, красные, желтые и зеленые, как цвета светофора. Ветер ласкает лицо, я смотрю с трибуны вниз, туда, где колышется коричневое шелковое море и горят веселым блеском стрекозьи глаза.
– Сестры! Пора разрушить вековое рабство! Мы имеем право на жизнь! Если ты все отдала господину и детям, то заслужила право на годы отдыха. Долой апоптоз – жестокий пережиток мусорной войны! Наши требования – справедливы, наши права – заслуженны!
Пахнет ландышами. Слаженный крик сотен сестер разносится по площади. Мы идем к зданию правительства, чтобы предъявить счет. Счет за годы унижений и рабства. Никто не остановит нас, мы – сама земля с ее плодородием и силой. Не страшно, ведь я больше не «чужая», я не одна. Ветер, свежий ветер в лицо.
… Свежий ветер в самом деле дул в лицо, да еще как. Утреннее проветривание, утреннее проветривание, – заорало где-то прямо над ухом, – подъем!
Ногу отлежала. Челюсти все еще ноют. Надо же, что приснилось. А ведь хорошо бы… революцию замутить. Только что я понимаю в этом местном мире. Эти неллы, они со своей генетической программой, наверное, счастливы. Жизнь – прямая, как солнца луч, и смерть – вроде осеннего засыпания бабочки. Нет, я точно не в себе. Тут думать надо, как выкрутиться, а лезет в голову романтическая чушь.
Шшшшш.... открылась щель над дверцей, и выпал пакет. В нем полный комплект осенней одежды. О, чудо! В потайном карманчике платья – паршивая, но расческа и даже зеркальце, крошечное и круглое. Едва успела привести себя минимально в порядок, отросшие волосы заплести в косичку и узлом завязать на затылке, как без предупреждения дверца раскрылась и в ячейку просунулась голова молодого тарга:
– За мной, нелла.
В белой комнате, пахнущей чем-то резким, немолодой врач с совершенно плоским лицом, (надо же, немолодые и некрасивые тут все-таки есть) закрепил мое запястье резинкой на подушечке. Клац – и синие треугольники украсили кожу. Почему-то в первый раз было не больно, а сейчас – еще как. – Готово, младший, можете идти, – скучный голос, видно, врач всего навидался, и неформатная нелла не удивляет.