Если порыться в памяти, начать можно издалека, когда мы только познакомились и ржали над именами друг друга. Я мало чего понимал в людях в свои девять лет, но этот мальчуган мне понравился сразу. Мы носились как сумасшедшие день и ночь, болтали обо всем подряд. Нам казалось, что темы для разговоров скоро уже должны закончиться, но они все появлялись и появлялись, одна сменяла другую. Нам всегда было весело.
Даже когда родилась Аарен, первое время мы нянчились с ней иногда, хотя мама очень боялась оставлять девочку с двумя взбалмошными мальчуганами. Нас не считали хулиганами, потому что мы не портили чужое имущество, не шалили в школе и не задирали одноклассников. Родители всегда смотрели на меня странно, мол «почему бы тебе не дружить со сверстниками?». Но я дружил с кучей народа, просто Мэлл был мне как младший брат.
Когда я пошел на дзюдо, он так восхищался мной. Но это восхищение продолжалось до моего первого боя, когда я распластался на арене и позорно продул своему сопернику, не получив даже желтого пояса. Вот на этом горящий взгляд перестал быть горящим.
«Ты такой растяпа, он же сразу хотел тебе подножку поставить!», — смеялся надо мной Мэлл.
Я знал, что он не со зла. Но в детстве-то было обидно. Мэлвин всегда немного (не немного) перебарщивал с выражением эмоций и мыслей, к чему мне изначально стоило привыкнуть. Думаю, именно поэтому вокруг него всегда были только «избранные» друзья, которые выдерживали все его «переборы» и спокойно к этому относились. С возрастом он все равно изменился и научился подбирать слова, чтобы не отпугивать народ.
В 12 лет Мэлл загорелся желанием научиться плавать. Даже не знаю, почему именно плавание, ведь мы, если подумать, даже не жили вблизи водоемов, а в школе бассейн не работал. Но мелкий был крайне настойчив, поэтому родителям пришлось отдать его в секцию. Тем более, больше он ничем не занимался, поэтому ни деньги, ни время не были проблемой.
Мы поддерживали друг друга: он приходил ко мне на соревнования, я — к нему на тренировки. Мне всегда нравилось наблюдать за его движениями в воде: он словно перерождался, отдавал себя полностью. И всегда жаловался, что не может продержаться под водой дольше двух минут, а так хотелось. Я никогда особо не тянулся к плаванию, но Мэлл будто жил этим. Он часто ныл, что бассейн закрывают на каникулы, и нет возможности поплавать в свободное от учебы время.
На свои первые соревнования мелкий так и не попал. Решившись попытать удачу, через три года усердных тренировок он попросился у тренера внести его в список соревнующихся. Тренер-то не был против, но обязательная медкомиссия спустила парня на землю.
Я помню, как Мэлл вышел из раздевалки после осмотра весь в слезах и заявил: «Меня не допустили, Касс».
Таким разбитым друга я еще не видел. Тот самый паренек, который тягал по 2 километра за тренировку, теперь вынужден был соблюдать режим покоя из-за «рецидивирующего бурсита»*. Ясное дело, он отнекивался на медкомиссии и ни слова не говорил про периодически ноющие колени. Но врачи на то и врачи, сразу поняли, в чем подвох, и не только отстранили от участия в соревнованиях, но и прописали отдых и минимальные нагрузки на колени.
Вот и поплавал.
Первую неделю после того инцидента Мэлл почти не выходил из дома и все время молчал. Ему было 15, когда ноги сами отказались от спорта, даже не спросив своего хозяина. Но уже через месяц с небольшим он в тайне ото всех купил новенький абонемент и пошел плавать.
«Не могу сидеть просто так», — вот что друг ответил мне, когда я узнал о вечерней тренировке и спросил его, в чем дело.
— Ну, надумал что-нибудь? — Мэлл вернулся к нашему столику с новым стаканом, в котором явно был не сок.
— М? Ты о чем? — я уже и забыл о его последнем вопросе.
— Рассказать обо мне. Что-нибудь. В силах?
— А то, — мой кофе явно успел остыть, — как раз вспомнил то время, когда ты тайком в бассейн бегал.
На лице Мэлла тут же расцвела улыбочка.
— А-а-а, это когда мне бурсит поставили? Ой, нашел что вспомнить.
— Но весело ж было.
— Особенно когда мама обо всем узнала и вставила мне отменных звездюлей, — друг не спеша потянул из трубочки темно-красную жидкость. — Мы с ней потом еще неделю не разговаривали.
Так и было. Натил расстроилась не из-за того, что ее сын скрыл свои походы туда, куда ему нельзя было ходить. Она расстроилась из-за того, что сын скрыл от нее эту новость. Она вряд ли преградила бы ему проход к бассейну и начала кричать «Только через мой труп!», но Мэллу казалось, что родители его не поймут и встанут на сторону врачей, а потому просто все утаил.
— Хорошо, что хоть не запретили мне плавать, а то я б помер.
— Да тебе запретишь, ага.
— В пятнадцать особо не разберешь, кто на чьей стороне, знаешь ли, — в стаканчике Мэлла плавали темные листочки, и я понял, что он взял себе розовый чай.
