— Я такой хреновый сын. Мой отец до сих пор не может отойти от случившегося, так часто просит приехать или хотя бы просто поговорить с ним. Бабушка только недавно перестала плакать и горевать. А я тут, учусь себе, работаю, живу в свое удовольствие, и ни черта мне не надо, — слюна начала накапливаться слишком быстро, и парень не успевал ее сглатывать. Он не волновался, нет. Но то, что рвалось из него сейчас, было мощным потоком невысказанных прежде слов. И кусок в горло уже не лез.
— А мне никто ничего и не скажет, — продолжил Мэлл, — мол, «он ведь еще ребенок, что ему тут сидеть рядом с нами, да сопли нам утирать. Он должен учиться, двигаться дальше». Боже, я чувствую себя так дерьмово после всего этого.
— Мэлл, не нужно, — Касс слез с подоконника, садясь напротив друга.
— Нет, нужно. Нужно, Касс. Я не могу так же сидеть там, закапываться в страдания и в то, что уже не вернуть. Я не хочу все время лить слезы и жалеть себя. Моя мама навсегда, навсегда, черт возьми, останется самым прекрасным человеком в моей жизни!
Мэлвин уронил палочки, закрывая лицо руками и не давая слезам упасть в тарелку, как это было раньше с бумагами. Старший передвинул стул, чтобы теперь уже сидеть рядом.
— И я не хочу заливать память о ней слезами. Она не заслужила этого, — продолжил парень, — но все словно видят во мне ребенка, который еще ничего в этой жизни не видел, ничего не умеет. Они лишь бросают свои сочувственные взгляды и пустое «соболезную».
Впервые за долгое время младший выглядел так, и Касс понял, как долго он пытался сдерживать то, что тлело внутри.
— Мэлл, ты не сделал ничего плохого, не загоняй себя.
— Я думал над тем вопросом, что задала мне мама, — Мэлвин вытер глаза рукавом рубашки и уставился в тарелку. — Знаешь, если она вернется абсолютно здоровой, без всех тех болячек, что преследовали ее, я готов буду бросить все ради нее, учебу, работу. Вернусь домой, если она попросит, буду вымаливать у нее прощение за все свои ошибки. Но если это будет очередное возвращение после больницы, — снова попытка сморгнуть слезы, — очередные лекарства и компрессы, продолжающиеся судороги и бессонные ночи, бесконечное состояние тревоги и страха… Нет, я не хочу. Я не хочу этого. Я не смогу больше смотреть на ее страдания, на все это дерьмо. Не смогу, не смогу.
Касс молча придвинулся ближе, обвивая тело друга руками и укладывая голову тому на плечо. Влажные кудряшки тут же оставили пятнышко на ткани рубашки.
— Я знаю, ты наверняка сейчас думаешь, мол, «как же так можно? Она ведь его мать, он должен хотеть ее возвращения в любом случае»! Но нет, Касс, я не хочу. Ты после этого не начал думать, что я все-таки похерист?
Младший шмыгал носом и растекался в чужих объятиях, но не отвечал на них. Он все еще упирался руками в стул и слушал мерное дыхание с плеча.
— Не начал, — полушепотом произнес старший, — и не начну. Не смей так говорить о моих мыслях, я никогда не думал о подобном. Ты знаешь, как сильно я любил и люблю Натил, сколько всего видел и как много раз помогал. Она моя семья. Как и ты. И я ненавижу, когда страдают мои родные. Я ненавидел то, что творилось между мной и моими родителями, ненавидел то, что творилось с твоей мамой. Мэлл, мы оба знаем, что это такое. И ты никогда не был гребаным похеристом.
Все пронеслось на одном дыхании. Теперь молчал младший, готовясь снова разреветься от слов друга. Он прекрасно понимал, что слышит правду, что зря загоняет себя, но продолжал делать это, словно упиваясь болью, которую сам же и ненавидел.
— Тебя никогда не волновало чужое мнение, — продолжил Касс после паузы, чуть отстраняясь, — а теперь тем более не должно волновать. Это только твое дело, как себя чувствовать, где быть и когда плакать. Это не касается никого, кроме тебя и твоей семьи. Сколько и чего бы они там ни говорили, случившееся — не их дело. Не думай об этом, мелкий. Никто из нас не сможет что-то повернуть к желаемой точке.
— Я знаю, — наконец выдавил из себя Мэлл, снова взяв в руки палочки.
— Не будешь загоняться больше? — старший поднял голову друга за подбородок и щелкнул тому по носу.
— Не буду.
Мэлвин подцепил кусочек свинины и отправил его в рот. Нос забило после плача, дышать приходилось тоже ртом, поэтому особо распробовать вкус мяса не получалось. Но сейчас главной задачей было забить желудок и избавиться от неприятного сосущего чувства.
— А чего это ты вдруг про сон решил рассказать? — Касс нарушил тишину после некоторого времени, проведенного в молчании.
— «Send Me an Angel»* сегодня услышал, — младший все еще жевал мясо с открытым ртом, теперь еще и пытаясь разговаривать, — у напарника заиграла, а я чуть не разревелся прям при нем. Он смотрел на меня, как на чокнутого.
