Базофон даже не сразу понял, кто с ним разговаривает. Он уже не знал в точности, что относилось к его вчерашним любовным играм, а что — к тревожным снам. Он поднялся с трудом и, когда стал на ноги, чуть было не потерял равновесие. Он слишком много выпил на пиру, где праздновали его победу. Однако когда он умыл лицо, к нему сразу вернулось присутствие духа, а вместе с ним — и все его мужество.
— А знаешь,— сказал он попугаю,— ты прав. Мы оставим Эдессу сегодня же утром. Царь возвращен на престол. Наместник потерял не только зрение, но и рассудок. Святой Образ опять выставлен в часовне со шпилем. И однако же, я недоволен. Ты видел, как вели себя верующие Антиохии? Их трусость позорит Того, кого они будто бы любят и кому поклоняются. Эти трусы недостойны Благой Вести.
— Оставь,— сказал ему попугай.— Ты бы лучше позаботился о себе самом. Твои сказки о воскресшем из гроба интересны только любителям мистерий. В Египте я знал около дюжины сект, которые проповедуют легенду об Озирисе. Другие украшают миф об Адонисе мишурой, завезенной из Персии. А что потом? Так или иначе, мы умрем.
— Мы воскреснем в Судный день.
— А настанет ли он, этот Судный день? А если и настанет, будет ли кому на нем присутствовать?
Базофон рассердился. Какого черта ввязался он в спор с этой самоуверенной птицей? Он вышел из комнаты и оказался во дворе, где его ждал осел.
— А ты что мне скажешь? — спросил Базофон.
— Я восхищался твоими подвигами и теперь готов уверовать в Христа,— отвечал римлянин.
— Дорогой Брут, не могу же я окрестить осла! И, правду говоря, я не знаю, как вернуть тебе твой человеческий облик. Ибо не может быть и речи о том, чтобы мы вернулись к колдуну Симону.
— Послушай,— сказал осел.— Я верю, что крещение вернет мне мой настоящий вид, но, если надо, я останусь в этой шкуре до тех пор, пока моя душа не очистится, чтобы стать достойной приобщения к святым тайнам.
— Вот такая вера мне нравится! — воскликнул сын Сабинеллы.— Конечно, плохо, что ты животное, но такие животные лучше многих людей.
И он подвел римлянина к небольшому фонтану, который бил посреди двора. Он набрал воды в пригоршню и вылил ее на голову осла во имя Святой Троицы. И в тот же миг совершилось чудо. Животное превратилось в человека — и он был гораздо моложе, чем бывший Брут. Конечно, многие невежды могут не поверить, что такое событие на самом деле произошло. Однако это было первое чудо святого Сильвестра, и так оно описано в “Житиях самых знаменитых святых угодников”, и таким образом это вопрос веры в истину, относительно которой не может быть никакого сомнения.
Брут бросился к ногам Базофона и сказал ему:
— Я почитаю того, кто будет светочем Фессалии.
Сильвестр поднял его и дал ему поцелуй мира, после чего попросил готовиться к отъезду. Но попугай, наблюдавший из окна за сценой крещения, бросился к нему.
— Как? А меня? Я ведь видел, что ты сделал с ослом. Наверное, вода из этого фонтана волшебная?
— Чудо сотворила не вода, а моя вера в нашего Спасителя,— сказал Брут.
— Какой вздор! — воскликнул Гермоген.
И он бросился в фонтан, чтобы искупаться в нем, но, естественно, остался птицей. Тогда он обернулся к Базофону и сказал ему:
— Не будь неблагодарным и сделай со мной то же, что ты сделал с ним.
Сильвестр рассмеялся.
— Неужели ты не понял, что Брут получил эту милость не от меня, а от самого Бога? Это чистота его сердца превратила его в человека. Отныне он будет называться Тео-фил.
Попугай страшно разгневался. Его перья встали дыбом.
— И ты смеешь утверждать, что мое сердце, сердце самого любимого ученика Трижды Великого Гермеса, недостаточно чисто?
— Уверуй в воскресшего Христа, и я тебя окрещу.
— Об этом и речи не может быть,— отвечал Гермоген возмущенным тоном.
— Ну, тогда оставайся птицей и не будем больше об этом.
Итак, они покинули Эдессу, чтобы возвратиться в Антиохию. Базофон хотел добраться до самого близкого порта, чтобы отплыть в Афины. Если ему предназначено стать светочем Фессалии, то разве не естественно поскорее направиться туда? Трусость жителей Антиохии открыла ему глаза на его ответственную миссию.
Сильвестр, новообращенный Теофил и попугай присоединились к каравану, который, перейдя на другой берег Евфрата, разделился на две части, одна отправилась к Тарсу, другая — к Антиохии. На мосту, на самой его середине, сын Сабинеллы почувствовал головокружение. Он не упал благодаря Теофилу, который его поддержал, но на какой-то миг потерял ощущение пространства.
— Вот что происходит с любителями девок,— сострил попугай.
— Идет! — возрадовался Абраксас, который, переодетый в путешественника, находился поблизости.
