Поэтому на большой перемене в столовой слышался только звонкий голосок Майи. Она приводила меня в восхищение своим раскрепощенным поведением и умением говорить буквально обо всем на свете, время от времени ошарашивая меня вопросами, вроде того, что означает слово «классно» и при чем тут «класс». Я терпеливо разъясняла ей слэнговые словечки, не переставая ощущать себя рядом с ее экзотическим великолепием замкнутой серой букой.
С куда большей охотой я расспросила бы ее о вампирах. Или о том, что они пытались скрыть, и о каких убийцах они говорили, и кто же все-таки им угрожал? Но стоило мне хотя бы заикнуться об этом – Лео бросал на нас такой насквозь прожигающий взгляд, что хотелось провалиться сквозь землю. К моему несказанному сожалению, время откровений закончилось вместе с его голодом.
К тому же я чувствовала, что между мной и их миром Леонардо почему-то специально возвел высокую стену: по эту сторону – я, по другую – они. Мне было запрещено что-либо узнавать об их вампирской жизни и сущности, а он, в свою очередь, – почти не лез в мою жизнь. Хотя, это и не мешало нам исподволь наблюдать друг за другом.
Он быстро изучил мои кулинарные предпочтения в школьной столовой, после чего вызвался сам приносить мне еду, отправляя меня вместе со своими сестрами на поиски свободного столика подальше от оживленных мест. Он был неизменно вежлив и предупредителен, я бы даже сказала, безупречен. Стоило мне оступиться или споткнуться – он уже был тут как тут, поддерживая меня. Иногда мне казалось, что он предсказывает мои действия, на самом же деле это объяснялось его неослабевающей наблюдательностью: если мне нужен был корректор – он оказывался под рукой, нужны таблицы по химии или линейка – и вот он уже протягивает их… Со стороны мы, должно быть, смотрелись идеальной парой.
Постепенно и я узнавала его излюбленные позы, жесты, как он постоянно движется на публике, создавая почти ощутимую иллюзию жизни. Только самый внимательный наблюдатель смог бы заметить, что он моргает и дышит строго по часам, с точностью до сотой доли секунды. Впрочем, в те редкие минуты, когда мы оставались наедине эта привычка автоматически сходила на нет, мгновенно возвращаясь, едва в поле зрения показывался непосвященный. Это лучше всего говорило мне о том, что он постоянно в напряжении и никогда не расслабляется. Я бы озверела через неделю такой жизни, а он жил… кто ж его знает сколько, но очень давно…
Леонардо, как и я, любил таинственную тишину библиотеки и шорох пыльных книжных страниц. Любил во время уроков подолгу поверх моей головы задумчиво смотреть в окно на маленький запущенный парк, заботливо укрытый первым снегом, при этом, не теряя нить повествования учителя и лениво, но безупречно точно отвечая на его вопросы. В это время, украдкой поглядывая на него, я видела, как изменяются его глаза, то омрачаясь от грусти, то светясь надеждой. Как будто там, в его голове, за завесой изумрудных глаз непрестанно боролись друг с другом свет и тень, день и ночь… И борьба эта была такого насыщенного, притягательного оттенка зеленого…
Кроме того, Лео раздражала фамильярность окружающих по отношению к нему и друг к другу, и, в то же время ему нравилось слышать, как я или члены его семьи произносят его сокращенное имя, словно тем самым, становясь к нему ближе. Он не любил чужих прикосновений, хотя наглядно и не демонстрировал свою неприязнь. Правда обычно сама его аура отстраненности и какой-то тайны не позволяла людям приближаться слишком близко, а если им случалось ненароком задеть его, они спешили извиниться.
Из-за всего этого, естественно, получалось, что он едва-едва переносил Мишу Аронина, что того, впрочем, ничуть не заботило. Он, как всегда, был весел, бесцеремонен и беспечен, как истинное дитя двадцать первого века и цивилизации. Этот парень философски отнесся к своей неудаче и теперь при каждом удобном случае, с широченной лыбой на лице, подшучивал надо мной и моим отношением к Лео при нашей первой встрече в школе.
– Я все еще не понимаю, как вы все так ловко провернули. Помнишь, – Весело болтал он, перевернув свой стул задом наперед, облокотившись на мою парту и с каким-то восторженным упоением щелкая фисташки из противно шуршащего пакетика. Причем корки он складывал обратно в пакет – ему нравилось отыскивать среди них еще не погрызенные орехи. – Когда его перевели в наш класс? – Спрашивал Миша, ничуть не волнуясь, что «он» сидит рядом со мной и сверлит его подозрительным взглядом.
– Я тогда думал, что ты его боишься до смерти, а оказалось, что это у тебя так любовь-морковь проявляется. Подруга, ну так же нельзя! Предупреждать надо! Если не знать заранее, то ведь и не поймешь. Эх, и почему я раньше не додумался напугать тебя посильнее?.. – С глубоким сокрушенным вздохом посетовал он, после чего оторвал обожающий взгляд от фисташки и посмотрел, сначала на Лео, потом на меня.
