Возвращаясь домой тем странно тихим вечером, Пазел оставался ребенком, хнычущим из-за потери игрушки. Но, добравшись до каменного дома, он обнаружил, что двор забит незнакомцами. Большими, мокрыми от пота мужчинами. Золотые шлемы, рубашки из металлических пластин, черные копья, покрытые коркой запекшейся крови. Они толпились под апельсиновым деревом его сестры, срывали фрукты, ломали ветки. На их щитах был золотой символ Арквала в виде рыбы и кинжала. Братья Чедфеллоу, наконец, пришли.
Дети, которые никогда не знали опасности, иногда могут понять ее суть в мгновение ока. Пазел стоял там всего мгновение. Затем он обежал садовую стену, взобрался по виноградной лозе на углу, прыгнул на крышу первого этажа и скользнул в окно своей спальни.
Солдаты были внизу, на кухне, пировали и орали. От его матери и Неды не было и следа. Пазелу едва исполнилось одиннадцать, но он ясно видел, как все, что составляет его жизнь, исчезает в этих хватающих руках и в изрыгающем смехе, которые тоже были Арквалом: настоящим Арквалом, стоящим за нарядами и подарками доктора. Он взял шкиперский нож, который оставил ему отец, и кита из слоновой кости размером с большой палец — детская игрушка матери. Потерянный, он постоял у своей аккуратно застеленной кровати. Он выпил воду, которую попросил накануне вечером, а затем с презрением посмотрел на свои книги, игрушечных солдатиков и модели кораблей. И тут смех донесся из холла наверху. Дверная ручка начала поворачиваться, и Пазел убежал.
Из сливовых садов он видел, как горит город, его огромные ворота разрушены, а войска Арквала ликуют со стены. Он увидел двенадцать военных кораблей в порту и еще восемь, стоявших в безветренной бухте. Грохот пушечной пальбы прокатился по холмам, сопровождаемый лаем собак, истеричным и несчастным.
Его поймали на рассвете, когда он дрожал от холода среди влажных от росы деревьев. Радостный капрал схватил кита и нож шкипера, затем обругал Пазела и пнул ногой, потому что тот не держал лезвие острым. Когда капрал узнал, где живет Пазел, мужчина снова пнул его и избил.
Пазел ничего не ответил, и его стали бить сильнее. Он закрыл голову руками и старался даже не думать ни о Неде, ни о своей матери. Он притворился, что потерял сознание, но наступил момент, когда он больше не притворялся.
Он очнулся, окровавленный, в толпе мальчишек, некоторых из которых он знал. Все они были прикованы цепями к флагштоку на школьном дворе, где неделю назад он демонстрировал воздушного змея завистливым друзьям и хвастался своим «дядей» арквали. По обочине дороги в повозках с лошадьми проезжали пленники ормали, закованные в тяжелые цепи.
Дни слились в болезненный транс. Однажды он проснулся, услышав голос, выкрикивающий его имя, и посмотрел в лицо мужчине с грязью в волосах и одним закрытым глазом, который каким-то образом сбежал от своих похитителей и бросился к нему. Призрак упал на колени и коснулся плеча Пазела, хрипя, как будто вот-вот испустит дух: «
В то утро солдаты повели их на Рабскую Террасу в Ормаэл-порте. Город запретил рабство во времена его деда; Терраса стала местом, где влюбленные смотрели на море. Но старые частоколы, где людей продавали как овец, так и не были демонтированы, и арквали с первого взгляда поняли их первоначальное назначение. В последующие годы Пазел старался не вспоминать ужасы того утра — толчки и торг, крики боли и шипение раскаленного железа, нарушителей спокойствия избивали до бесчувствия или просто толкали в гавань, закованного в кандалы. Это было слишком ужасно; его разум стремился перенестись в тот момент, когда его самого должны были заклеймить.
Мальчик прямо перед ним все еще кричал от прикосновения раскаленного железа к задней части шеи, рабовладелец ругался, прижимая осколок горного льда к рубцу. Удовлетворенный, он кивнул людям, державшим Пазела. Но прежде чем они успели приковать его цепью к столбу для клеймения, сержант арквали пробрался в толпу и схватил его за руку.
— Этот уже продан, — сказал он.
Немолодой воин, вздыхающий на каждом шагу. Он потащил Пазела в дальний конец Рабской террасы, затем повернулся, чтобы посмотреть на испуганного мальчика.
— Ты ходил под парусом? — спросил он.
Пазел открыл рот, но не издал ни звука. Он не разговаривал уже два дня.
— Я спросил, ходил ли ты под парусом.
— Под парусом! — выпалил Пазел. — Нет, сэр, никогда. Мой отец — капитан Грегори, но он не хотел, чтобы я ходил под парусом. Я прирожденный ученый, сказал он, и, хотя я не гордый мальчик, это правда: я говорю на четырех языках, сэр, и пишу на трех достаточно хорошо для суда, и знаю сложные суммы, и он сказал, что я не должен пропадать в поганом океане, когда есть такая вещь, как школа, которую я скорее люб…
Сержант шлепнул его твердой, как кожа, ладонью.
