— Рыжик-то? Да он наверняка на кухне, — пожала плечами Яролика. — Он только сперва нас дичился, а сейчас постоянно то со мной сидит, то за… Корнелией бегает, когда она убирает.
— Рыжик? — неожиданно фыркнул Ингимар. — Ну… понятно.
— Я пойду, — сказала Яролика, — пора обед готовить.
Сделав книксен, она ушла, а Ингимар еще долго посмеивался и фыркал, повторяя: «Рыжик».
Через несколько дней после этого разговора Горислава занялась в саду розовым кустом. Он был совсем заросшим и не цвел, когда они получили сад во владение, но благодаря магии Яролики и удобрениям на нем стали набухать большие розовые бутоны, раскрывшиеся в бледно-розовые цветы, наполнившие благоуханием весь сад. Сейчас, воспользовавшись свободной минуткой, пока Яролика изобретала очередное кушанье, Горислава решила подрезать слишком уж разросшиеся ветви.
Она надела садовые перчатки, чтобы хоть как-то уберечь кожу от шипов, вооружилась недавно купленным секатором и приступила к работе. Вскоре она поняла, что от царапин ее все равно ничего не спасет, однако работа увлекла ее, и дивный запах, который источали многослойные пушистые розы, поднял ей настроение. Стоял месяц хейанир, начало вечереть, и дневной жар сменился вечерней прохладой. Солнце, освещавшее садик утром, ушло, и под плодовыми деревьями уже стали сгущаться тени.
Все это заставило Гориславу совершенно забыть о том, где она находится. Борясь с очередной особо непослушной ветвью, она принялась тихонько мурлыкать себе под нос. Это была местная, скандинавская песенка, слышанная ею недавно на рынке. Но слов она не запомнила, а вот мотив привязался. Она не заметила, как голос ее окреп, налился серебряным звоном, она уже пела не таясь. На яблоню села малиновка, за ней другая. К ним присоединились несколько дроздов. Птицы, зачарованные, примолкли и придвигались к певунье, спускаясь на все более низкие ветви. Горислава же не видела ничего, она будто растворилась в песне, и ей было впервые за долгое время привольно и спокойно.
— Надо же, так вы сирена, фру! — сказал за ее спиной мелодичный мужской голос.
Горислава вздрогнула, выронила секатор и обернулась. Птицы облачком вспорхнули с яблони и унеслись прочь.
— Простите меня, я не хотел вас пугать! — Аурвандил поднялся по лесенке, которая вела к двери в подвал, и подобрал секатор. — Я услышал ваше пение и выглянул посмотреть. Дивный голос, как и у всех сирен, впрочем.
Горислава стояла красная как рак от смущения и досады за то, что так неосторожно выдала себя. К тому же это был первый раз с того самого ужина, на котором Аурвандил говорил с ней, если не считать отрывистых приветствий, которых едва ли набралось бы пять или шесть, так редко она его видела.
— Вы встречали много сирен, дроттин? — только и нашла что выдавить девушка.
— Нет конечно, — ответил он со смешком, — вы прекрасно знаете, что это редкий дар. И все же тот, кто слышал голос сирены, ни с чем его не спутает. У нас в академии учились две таких. Всё соперничали между собой, — он протянул ей секатор. — А вы в академии были единственной, раз задаете такой вопрос?
Горислава взяла из его руки садовый инструмент, он проследил за ее движением и нахмурился. Девушка машинально отметила, что он бы мог быть красивым, если бы не был таким мрачным. Она отвернулась к кусту и принялась работать дальше, соображая, что бы ответить. Она надеялась, что алхимик забудет о своем вопросе и уйдет обратно в подвал, но он отошел к каменной лавочке, сел, достал трубку с коротким прямым мундштуком и начал набивать ее табаком, поглядывая на девушку и явно ожидая ответа. Она вздохнула и, поняв, что виртуозно соврать не сумеет, нехотя призналась:
— Я не училась в академии.
— Что? — он удивленно уставился на нее. — Вы обладаете магией — и не обучены ею управлять? Вы вообще-то опасны для окружающих, вы в курсе?
— Мой дар очень слаб, — заторопилась объясниться Горислава, — и мои родители были против обучения магии. Я получила обычное образование.
— Ваши родители были больны на голову? — осведомился он так же изумленно. — А куда смотрели комитеты по делам детей-магов? В Галлии за этим контроль еще строже, чем у нас, насколько мне известно!
Горислава, совершенно забывшись, вскочила на ноги, швырнула под куст секатор и садовые перчатки и, сверкая глазами, выпалила:
— Пусть вы и дроттин, но вы все равно не имеете права оскорблять моих родителей! Тем более совершенно не зная их!
Аурвандил, трубка которого курилась без дела, поскольку он был изумлен настолько, что забыл о ней, попытался отшутиться:
— Я уже говорил вам, что не дроттин и просил не звать меня так.
— Если вы не дроттин, то это не значит, что вы имеете право хамить! — Гориславу трясло от ярости. — А называть я вас буду так, как нам велел вас называть дроттин Эриксон! Как вы справедливо заметили, он тут хозяин, а вы всего лишь его гость!
Она развернулась и направилась ко входу на кухню, но опомнившийся Аурвандил вскочил и поймал ее за руку:
