Сейвина отпрянула от него, а затем ушла в другую часть комнаты. Он ответил, но не сразу.
- Неужели ты правда думаешь, что кто-то способен так сильно измениться ради другого? Я не способен, но это не значит, что я лгу. Я не знаю, что это: любовь, привязанность, или что-то еще - какая разница, как называть эти желания? - но я хочу тебя подле себя. И дело не только в твоей магии. Да и вообще, та любовь, про которую ты говоришь - разве она существует? Столько тысяч лет живешь на свете, а все равно осталась столь наивной? Ни один повелитель мира не переменит свои замыслы ради женщины.
- Переменит. Если полюбил по-настоящему.
Чернек внимательно посмотрел на нее, пытаясь разгадать, про кого она говорила.
Если так оно и есть, - промолвил, наконец, он, - почему же ты на земле людской, да при том совершенно одинокая?
Но Сейвина ничего не отвечала; казалось, она ушла в себя.
- Так я и думал. Сама не знаешь.
- Я знаю, - перебила его резко Сейвина, - но об этом никому, тем более тебе, не поведаю.
- Как бы то ни было, я сделал свое предложение, и надеюсь, ты обдумаешь его, прежде чем отвергнуть.
Он вышел из ее покоев, еще более мрачный, чем был. Ему казалось, что разговора не получилось: припугнуть Сейвину не удалось. Зато он проявил слабость перед ней, хотя с самого начала знал, что не должен был.
На следующий день было празднование в честь именитых гостей Родограда; собрались все придворные Велибора, чтобы танцевать и пировать вместе со свитами государей чужих земель. И хотя правитель Родограда в душе своей уже давно распрощался с гостями, не желая уступать им ни на толю, гостеприимство Родограда обязывало не только устроить празднование, но и оставаться учтивым. Сейвина неохотно согласилась участвовать, особенно после того, сколь неприятный разговор у нее был с Велибором. Однако обещание было дано задолго до собора, и она решила выполнить. К тому же, для этого бала швеи несколько недель расписывали вышивкой и камнями нарядное платье для нее, и когда она надела его, ее зеленые глаза стали сиять, словно камни. Когда она вошла в богатый зал, там уже танцевали нарядные пары, среди них дамы Завиды в вычурных платьях, а сама она в самом причудливом из всех - сделанным будто из змеиной кожи, облегающим ее так, что был виден каждый изгиб ее тела. Там же был и Чернек, только он не танцевал, хотя рядом с ним была его спутница с бирюзовыми волосами, он стоял в стороне, смотря в зал, но мало интересуясь происходящим. Видана уже вовсю кружилась в танце с кем-то, что было не самым удивительным: она надела одно из своих полупрозрачных шелковистых платьев, оттого приковывала любой взор.
Сейвина чувствовала, что всякий раз, как она стояла в стороне, Чернек начинал приближаться к ней сквозь толпу, словно намереваясь пригласить ее на танец. Тогда она сразу поспешно шла к Велибору или к кому-то из придворных, прячась за его широкой спиной или стоя рядом с кем-то; она понимала, что Чернек не осмелится пригласить ее прямо у него или кого-то другого на глазах. Но в один из таких моментов, когда она разговаривала с одним из сотников, Чернек приблизился не к ней, а Велибору, и они оба ушли куда-то. Она встрепенулась и решилась пойти за ними: сердце подсказывало, что добром их разговор не мог кончиться. Однако в тот момент она увидела высокую фигуру Зорана, протискивающуюся к свите Завиды. Это был первый вурдалак, осмелившийся заговорить с человеком здесь. Он что-то говорил прекрасным дамам, те в ответ сразу бросили лукавый взгляд на Сейвину. Что он мог рассказать им про нее? Вот уже одна из женщин подозвала Мутимира, вовлекая его в детали. Зоран будто ждал момента, когда Чернека не будет в зале, чтобы за его спиной настроить всех против нее. Она поймала его ненавистный взгляд на себе. Он самодовольно улыбнулся ей, будто угрожая одновременно. Сейвина забыла напрочь про Велибора и Чернека, стала наблюдать за тем, как перешептывания быстро прокатились по залу; подданные Завиды уже переговаривались с придворными Велибора. Она старалась незаметно проходить меж людей, чтобы поймать нить разговора, но все умолкали, лишь только она приближалась. При дворе ее не особенно жаловали; неизвестно откуда взялась, и уж слишком быстро стала приближенной государя.
В полутемном зале горело несколько факелов, освещавших мягким светом уютное убранство теплых ковров, плотных занавесок на окнах, кресел с бархатной обивкой. В сумраке лицо Чернека было почти человеческим: лицо его серым пятном проглядывалась при неярком свете. Оно было сухим и злым, уже навсегда теперь застыв в этой маске; говорят, что человек, жизнь проживший в злобе, в старости не сможет разгладить свое лицо. Глаза его горели недобрым тусклым светом, а губы стали тонкими, нервными, злыми. И при всем при том он был задумчив, напряжен, словно что-то угнетало его, и это что-то должно было разрешиться с помощью его, Велибора. Он не боялся Чернека теперь: за дверьми стояла стража, да и дворец был полон воинов.
