Ни Леди Бина, ни её зверь не были особо жестокими или требовательными. Я была рада, что Леди Бина пока ещё не успела повысить свой культурный уровень до обычного уровня гореанских свободных женщин, с их обычным презрением и враждебностью к рабыням. Соответственно, она не видела никакого смысла в наслаждении своей властью и не практиковала причинения беспричинных оскорблений или бессмысленной боли. Возможно, частично это было обусловлено тем, что она, пребывая в несомненной уверенности относительно своей красоты и интеллекта, в отличие от других свободных женщин, никогда не видела во мне свою соперницу.
— Красота свободной женщины, — заявила она мне как-то, возможно набравшись таких представлений от Леди Делии, компаньонки Эпикрата, — тысячекратно превосходит красоту простой рабыни. Это как луны и звезды по сравнению с мелочами, о которых я забываю сразу, как только они исчезают из поля моего зрения. С другой стороны, красота рабыни является красотой простого доступного, извивающегося животного, прикованного цепью к кольцу мужчины. А что Ты думаешь?
— Возможно, всё зависит от женщины, — пожала я плечами.
— Вполне возможно, — не стала спорить она.
— Мне пора идти к прачечным ваннам, заняться стиркой, — напомнила я.
— Хорошо, иди, — кивнула женщина.
Я не сомневалась, что сама Леди Бина, если её раздеть и заключить в ошейник, станет изысканным подарком у ног мужчины. Возможно, тогда, связанная по рукам и ногам, она смогла бы лучше оценить представления Леди Делии, шансы которой, я подозревала, хорошо показать себя у рабского кольца мужчины были весьма сомнительны. Это было большой удачей, думала я, что Леди Бина не рискнула посетить Центральную Башню лично, когда, несколько дней назад, мне достались пинки и удары торцами копий, в наказание за её наивную назойливость. Её, несомненно, признали бы варваркой, не имеющей Домашнего Камня, и это привело бы к закономерному итогу. Безусловно, я не оказалась бы в такой ситуации, будь на моей стороне мстительный, настырный зверь. В принципе, как мне казалось, у меня не было особых поводов жаловаться на него. Несмотря на его волосатую, свирепую, пугающую внешность, ко мне он был неизменно добр, а с Леди Биной, необычайно отзывчив, терпелив и нежен, даже, несмотря на то, что она, казалось, презирала его за эту снисходительность. Я часто задавала себе вопрос о характере этого животного, о причинах его необычной преданности этой женщине, преданности настолько глубокой, что ради неё он оставил свой мир. Иногда мне казалось, что он был почти человеком, но затем я вспоминала о его клыках и о том, как однажды я лежала перед ним, охваченным дикой яростью, и ему хватило бы мгновения, чтобы оторвать мне голову. Не могло быть никаких сомнений в том, что он был кюром. В целом, как вы, возможно, уже догадались, моя неволя в их доме была довольно легкой, если, конечно, не считать усилий затрачиваемых на стирку. Зато этот бизнес позволял месяц за месяцем зарабатывать медные тарски, которые частично тратились, частично откладывались про запас, и частично уходили Леди Делии в качестве её комиссии.
Чем дальше летели недели, тем всё более и более беспокойной я становилась. Особенно это проявлялось по ночам, когда я лежала прикованная цепью поперёк порога на входе в квартиру с верхней лестничной площадки. Порой я подолгу не могла заснуть. Иногда я крутилась и потела на своей тонкой циновке. Иногда я немного натягивала цепи, державшие мои левую лодыжку и правое запястье прикреплёнными к стенам по разные стороны дверного проёма. Я сознавала себя прикованной цепью, именно так, как приковывают рабынь. Цепи возбуждают женщину, которая понимает, что она — рабыня и для чего она нужна. Но всё же это не были цепи мужчины, господина, беспомощной собственностью и игрушкой, которого можно было бы себя сознавать. Это были цепи хозяйки и её зверя, чей интерес ко мне, насколько я понимала, не выходил за рамки интереса владелицы к своему любимому маленькому шёлковому слину.
Я часто трогала свободной от цепей левой рукой ошейник, окружавший моё горло. Было дело, я даже пыталась стянуть его, но он был надёжно заперт на своём месте. Какой смысл, задавала я себе вопрос, носить ошейник, если он не был ошейником господина?
Я была охвачена беспокойством. Беспокойны были мой живот, мои бедра.
Я помнила кухню столовой Менона, где, по крайней мере, время от времени мужчины брали меня в свои руки и делали со мной удивительные вещи, которые не оставляли во мне ни малейшего сомнения относительно моей неволи. Точно так же в игорном доме, пусть и редко, поскольку мы не должны были отвлекать мужчин от столов, меня, бывало, отправляли доставить удовольствие клиенту, обычно когда появлялись опасения, что он собирался покинуть заведение. В такие моменты мне в рот часто вкладывали медный тарск, чтобы его забрал клиент, когда закончит со мной. Этот тарск можно было обменять на бит-тарски, которые, поставленные на кон за столом, могли бы привести к потере многих тарсков, и даже серебряных.
