Десмонд из Харфакса развязал меня, но, это ведь именно он оставил меня связанной! Я не сомневалась, что он нашёл меня интересной как рабыню, но, с другой стороны, то же самое делали многие другие мужчины, например, возницы каравана Паузания. Так что я не видела в том, что он меня связал, никакого намёка на то, что у него имелись какие-то планы на меня. В конце концов, мой случай ничего общего не имел с ситуацией свободной женщиной, вместе с другими, захваченной в городе, и которой её похититель связал запястья за спиной собственными разноцветными шнурами, отличающимися от верёвок его товарищей, чтобы его добычу было легче отсортировать во временных рабских загонах за стенами города. Думаю, что, если в моём связывании и было какое-либо значение, то просто ещё раз преподать мне, как будто я нуждалась в таком уроке, что я была рабыней. Разумеется, у него не было никаких планов потребовать меня себе, тем более что я принадлежала другому человеку, Леди Бине. Безусловно, я не сомневалась и в том, что ему нравилось связывать меня. Но гореанам, похоже, нравится делать женщин беспомощными.
Какие же они животные!
Как они доминируют над нами!
Насколько беспомощны мы, находясь в их руках, в руках наших владельцев!
Как я теперь сожалела о тех глупых словах: «Я люблю вас, Господин». Конечно, я не могла их произнести. Они сами выскочили. Конечно, я не могла иметь в виду ничего такого! Однако я часто ловила себя на мысли, что представляю себя в ногах его кровати, голой, прикованной к его рабскому кольцу.
Какие необъяснимые фантазии!
Я задавалась вопросом, были ли я способна любить?
Могла ли я любить?
Я помнила, какой я была на Земле, и мне казалось сомнительным, что та Аллисон Эштон-Бейкер была способна на любовь. Она была слишком эгоистичной, слишком эгоцентричной, слишком самовлюблённой. Она была слишком честолюбивой и авантюристичной, а еще расчётливой и рациональной. Ее отношения с противоположным полом, если не были связаны с её развлечением, неизменно были проницательными, благоразумными и потребительскими.
С тех пор изменилось очень многое.
Теперь она была на Горе, причём была рабыней, девкой с клеймом на бедре и ошейником на горле.
Теперь она стала мягче, беспомощнее, уязвимее. Теперь она целиком и полностью зависела от воли других. Теперь у неё не было никакого статуса, и даже одеться, если это можно назвать одеждой, она могла только с разрешения других.
Да, очень многое стало иным.
Я чувствовала, что прежняя Аллисон Эштон-Бейкер, теперь носящая ошейник, могла любить. У меня было понимание того, что любой девушке, на чьей шее заперт ошейник, влюбиться ничего не стоит. Она надеется на любовь, она хочет любви, она должна любить.
Но сколь ужасно было то, что это нельзя было бы выразить словами, без того, чтобы не быть избитой или проданной!
Десмонд из Харфакса, я была уверена, считал меня неспособной любить. Он думал, что я для этого слишком тщеславна, слишком мелочна, слишком меркантильна.
Возможно, в своём суждении он был не так уж и неправ.
Но, при этом, он, как минимум, находил меня интересной как рабыню. Например, ему было приятно связывать мне руки за спиной.
У него, насколько я поняла, были предубеждения, имевшие отношение и к некоторым другим аспектам моего характера. Но почему кто-то должен жертвовать собой, или действовать вразрез со своими собственными интересами? Разве это не глупо, не иррационально?
Что человек может поделать со своим характером?
Уверена, девушка имеет право блюсти свои интересы.
Что такого, скажем, в воровстве леденца, если это можно сделать совершенно безнаказанно?
Конечно, никто не хочет быть пойманной за руку. Это могло означать стрекало или плеть, строгие кандалы, неудобное связывание, сокращение порции, рабский ящик и тому подобные вещи.
Рабыня ведь не свободная женщина.
Не странно ли, думала я, что от рабыни ожидается, что у неё должен быть лучший характер, чем у свободной женщины?
Рабовладельцы, само собой, уделяют внимание нашему характеру, и, я полагаю, обеспокоены им в период нашего обучения, примерно так же, как они беспокоились бы характером любого животного, скажем, слина или кайилы.
А вскоре мы сами начинаем хотеть улучшить себя.
Мы хотим оправдать доверие наших владельцев. Мы хотим быть достойными наших владельцев.
Внезапно я насторожилась, прекратив втирать масло в кожу ремня. Что-то, чего я сама не до конца понимала, с другой стороны фургона привлекло моё внимание.
— Сколько времени, как Вы думаете, нам здесь придётся провести в ожидании нашего проводника? — спросил Десмонд из Харфакса.
Разумеется, я знала, что любопытство не подобает кейджере, тем не менее, сдержаться не смогла, подползла немного поближе и прислушалась.
— Мы его уже дождались, — хмыкнул Астринакс, и я вспомнила, что обычно он дежурил в предрассветные часы.
— И где же он? — осведомился Десмонд.
— Ушёл, — ответил Астринакс.
— Тогда каким образом он сможет вести нас? — спросил Десмонд.
— Легко, — заявил Астринакс, и я услышала смешок Леди Бины.
— Не понял, — буркнул Десмонд.
