Но пошел демобилизованный в учителя. Возможно, еще и потому, что был институт в родном городке, где папа с мамой. Но скорее всего, сработало то, что познакомился Попов с тремя симпатичными девчонками, которые как раз учились в этом цветнике, где на одного парня приходился десяток девушек, а после суровых условий армейской жизни, да и просто по молодому глупому возрасту тянуло бывшего сержанта к женскому полу неудержимо.
Естественно, загулял и быстро женился. По распределению засунули в глухомань, где он вел три предмета, да жена – два. Учителей не хватало адски, преподавали даже вчерашние выпускники школ, а те, кто были формально учителями, сами нередко имели 4–6 классов образования. Множество «летунов» – мошенников пускали пыль в глаза и устраивались на работу, получая подъемные деньги. И тут оказывалось, что они вообще непригодны. Поговаривали про одну такую ловкачку, что за два года получила деньги и работу в одиннадцати школах.
Правительство пыталось навести порядок, но получалось не очень удачно. А Попов обнаружил, что класс учеников и отделение бойцов – суть одно и то же, принцип руководства одинаков. Комиссию по проверке профпригодности прошел с блеском, а вот заведующий соседней школой ее провалил, получив такую оценку своих знаний: «О руководителях партии и правительства не имеет понятия. Совершенно не имеет представления о художественной литературе и методах преподавания. Географии не знает. В политических вопросах не разбирается. Программы начальной школы не усвоил». И остался на прежнем месте – заменить его было просто некем.
Война началась совсем некстати. Бронью Попов не воспользовался и попал на фронт в конце 1941 года, в самое отступление. Несмотря на то, что среди отступавших было много командиров, именно сержант сумел сколотить боеспособную группу, мало того – подобрал брошенную расчетом полковушку с запасом снарядов, а бывший у него в группе тракторист наладил замерзший трактор. Очень пригодилась пушечка при прорыве к своим. Севший за наводчика Попов заткнул прямой наводкой три пулемета, и благодаря этому проскочили, зацепив с собой еще несколько десятков тех, кто прибился по дороге, поверив в талант командира. Один из раненых, посаженных на трактор и передок пушки, рябой НКВДшник, старательно выспросил у сержанта, кто он, откуда и прочее.
А уже у своих поймал Попов ляжкой немецкий осколок и загремел в госпиталь. Когда выздоравливал, вызвали в первый отдел. Удивился и, как положено любому, стал перебирать свои грешки. Оказалось все иначе – предложили пойти по другой специальности. Тот рябой раненый серьезно взял его на карандаш и рекомендовал. Надо же, был вроде не в чинах, а вот как получилось. С того и пошло.
Старательно вопя что-то несуразное на родном языке и стараясь сохранить испуганно-восторженное выражение на лице, я оглянулся. Физо надо бы подтягивать – растянулись, особенно второй гранатометный расчет отстал, да еще и тянут пулеметчика, скачущего на одной ноге. Рожи немцев уже были видны отчетливо. Веселятся, что-то одобрительное кричат, руками машут. Шестеро, каски грибами торчат. Стараясь, чтобы получилось не по-командному, тонким голоском завопил отставшим:
– Елгыр! Елдам!
Бежавшие впереди от звука странного оглянулись, затормозились. Засуетились, но дали возможность отставшим догнать их, и к окопам уже подбегали вместе, как полагалось по плану – почти цепью, на деле – тремя группами. И увидев, что пора – тем же тонким, категорически не подходящим красному командиру, голоском завопил условное:
– Салам! Салам!
Оба гранатометных расчета плюхнулись на колени – двое справа, двое слева на краях и – понеслось. Четверо в центре прыгнули к немцам, и там тут же началась собачья свалка. «Языка» надо было взять обязательно, а лучше – двух. Оставалось надеяться, что штрафники в драке сумеют удержаться и не приголубят всех. Две пары вправо и влево от мордобоя пальбой из пистолетов, спрятанных до того в рукавах, снесли тех, до кого рукой было не дотянуться.
Глянул мельком на ближних к нему гранатометчиков и лишний раз поразился, как отточенно у них получается метать гранаты. Словно механизм! Не зря послушал штрафника, который оказался мастером гранатного боя. И теперь второй номер ловко выхватывал из торбы на боку за железный набалдашник немецкую колотушку, как кот лапой дергал висящий шнурок и клал гранату шипящей серым дымком рукоятью в лопатоподобную ладонищу первого номера. А тот швырял кувыркающуюся смерть в отрог окопа, отсекая комитет по встрече от тех, кто дернулся на помощь, услышав пальбу и крики.
Как и на вчерашних учениях, получалось метать по гранате каждые 4 секунды. И с точностью невиданной.
