Что и вышло, когда машина Кошечкина с ревом и лязгом одной из первых влетела в предместье и вертанула в кривой проулок, где показалось в ходе разведки – солидный ствол торчал вроде с набалдашником дульного тормоза. Скошенный лоб тридцатьчетверки со скрежетом ударил стоящую там противотанковую пушку под ствол. Орудие, странно и громко скрипя, словно встало на дыбы под натиском танка, постояло долю секунды словно кобра – вертикально, опираясь на сошники, и завалилось навзничь, секанув дубиной ствола по стенке мазанки. Взвизгнули траки по сминаемому железу.
Показалось лейтенанту в мутном предрассветном мареве, что кто-то из хаты выскочил, и тут же серую тень снесло железным бревном. Там, куда попер третий взвод и где готовились к артподготовке гаубицы, что-то звонко и оглушительно грохнуло, на секунду стало светло как днем, потом оттуда словно фейерверки запустили, а что уж там загорелось…
Пока ухо улавливало звонкий лай только своих пушек. Водитель вывел как по нитке, мало не уперлись в корму немецкого танка – их тут два засек в саду комроты.
– Стой!
Машина мягко качнулась, вставая. Стрелял командир роты отлично, не раз это ему и экипажу жизнь спасало. Два бронебойных один за другим в самое нежное место, в задницу танковую. Полыхнуло сразу и дружно, осветив красным светом домишки, танки и уже мечущихся немцев. Стоявший рядом с горящим панцер рывками, словно просыпаясь, дернулся развернуться, уводя мягкую корму от удара. Мимо командирского танка, снеся угол мазанки, шмыгнули машины первого взвода. Выстрелить не успели – Кошечкин сам с усами – и тут парой снарядов проломил борт. Немец полыхнул не хуже соседа: прицельно, да с близи вмазать – редкая удача. Явно экипаж неполный был, в теплых хатах дрыхнут, конечно. Выскочил ли кто из пылающих машин – разглядеть не получилось, радист потрещал из пулемета туда, в огонь, но по цели или от азарта – неясно.
Прогромыхали гусеницами по улочке, спрятались в тень. Выглянул осторожно, прикрываясь щитом крышки люка, огляделся. Первый взвод какие-то грузовики плющит и садит снаряд за снарядом в окна приземистого двухэтажного здания. Высунулся из люка подальше – чуть не зашибло струей битого кирпича. Не понял, откуда прилетело, заметил только: во всполохе взрыва осколочного снаряда вышибло из окна не то штору, не то – показалось – половинку человеческого силуэта.
Связался со взводными. Все идет по плану, накрыли врага удачно. Один танк потерял гусеницу, и самоходка под пулемет попала, трое раненых. Голоса у подчиненных ликующие, крушат и ломают, фрицы сопротивляются ожесточенно, но разрозненно и без успеха – растерялись. Самое главное, танковый кулак, который должен был пробить пробку на шоссе, обеспечив сидящим в Тарнополе снабжение и пополнение из тыла, горит уже весь! Взводы, развернувшись веером, атаковали стоячую технику с неполными экипажами, с непрогретыми моторами, внезапно и неожиданно. Панцерманы были настроены сами на успех, силенок-то собрали добре, потому не рассчитывали, что бить будут, наоборот, их. В самую тютельку угадали, атаковав! Хотел приказать пореже палить, пока снарядов никто не привезет, но воздержался. На своей шкуре знал: не добил врага, не поджег ему танк, не вывел его из строя окончательно – сам будешь гореть, глазом не успеешь моргнуть. Недорубленный лес – вырастает! Потому от ударной группы немцев должны остаться рожки, да ножки, да жидкая жижа. Горит уже не в одном месте – добивать, добивать! А по городу ракеты в небо, дюжинами! Гарнизон очухивается!
Отзвуком с той стороны города донеслось – ахало там что-то серьезное. Не иначе, те самые зверобои, самоходы самого лютого калибра. Тут, в предместье, уже трещат автоматы десанта, гранаты хлопают несерьезно, словно под Новый год хлопушки, орет кто-то вблизи командно, вроде по-нашему. И в этом свете выхватывает взгляд неожиданно то стул, стоящий посреди улицы, то расколотые горшки с засохшими цветами, что из развороченного дома выкинуло, то еще что, говорящее, что это был чей-то очаг, чье-то жилье. Битые белые тарелки, мятые кастрюли, подушки…
Удача сослужила дурную службу – увлекся, как мальчишка. Казалось после моментального разгрома немецкой бронегруппы, что вот уже – бей, круши, город наш! А как бы не так – только сунулись дальше, по широкой улице, как в командирский танк и прилетело оглушающе, даже не понял – откуда, а уже гусеница слетела, в башне от звенящего рикошета окалина роем и гайки какие-то полетели, как пули, зазвякали рядом. И тут же рев мотора как ножом обрезало, зато в жуткой тишине затрещало знакомо и страшно – так огонек на танке сначала деликатно и нежно первые секунды звучит, а вот сейчас заревет, словно в кузнечном горне!
