Дорога, не шибко и широкая, была завалена бумагой. Может, и не слоем, но разлетелись листы широко, загадив местность и создав тут подобие городской свалки, чему поспособствовали несколько разбитых вдрызг грузовиков, небрежно сброшенных в неглубокие кюветы. Аккуратиста Поппендика всегда удивляло, как из стройных подтянутых солдат получаются такие безобразные непристойные расхристанные трупы? И почему в отличие от целой техники битая всегда представляла собой хаос мерзотный, словно специально извращаясь в помойку, моментально заваливая все вокруг каким-то непонятным хламом – кусками железа, рваными тряпками и черт знает чем еще?
Убитых было десятка три, валялись ломаными куклами, словно выкинутые на свалку манекены – видел такое в Харькове, только там подумал про ломаных кукол, что это мертвецы, а тут – наоборот, что манекены в униформе. Манекены поломанные и перекрученные на слое бумаги. И черные птицы вокруг каркают.
– Быстро посмотри, что за бумага, – велел длинноногому заряжающему из своего экипажа. Тот был туп, но быстр. Парень буркнул что-то на своем сраном диалекте, что человеческое ухо могло бы с трудом и некоторой натяжкой воспринять как «Слушаюсь, господин оберфельдфебель»! Метнулся на дорогу и обратно, словно зеленый заяц. Только и шарахнулись вороны с трупов. Притащил в горсти пук смятой бумаги. Письма. Обычные письма.
– Какие значки на машинах?
– Соседи справа. Почтовое подразделение раскатали Иваны, – вот может же, скотина, и на нормальном немецком говорить!
– Бегом – доложи господину лейтенанту.
Черт, опять по-швабски ответил и исчез, только сучья затрещали. Лось, а не воин Рейха!
Ротный любимчик появился с видом римского триумфатора. Горделиво дланью указал обоим расчетам, куда им поставить машинки. Поппендик поморщился незаметно – дурацкое распоряжение, и поставлены пулеметы коряво: если появятся русские, то расчихвостят пулеметчиков мигом, тем более сам же этот лощеный придурок на директрисе стрельбы красуется.
– Где эти калеки недоделанные? – спросил брезгливо начальник у своего ординарца.
Во всяком случае, оберфельдфебель так интерпретировал его фразу. Да и понятное дело – в хвосте отряда тащились старшина и раскоряченный наводчик с танка самого комвзвода-три. Чирьи высыпали внезапно на заднице и спине парня – отличные, белоголовые, добротные. И потому идти он мог только врастопырку, кряхтя и плача.
Лейтенант не упустил возможности излить на всех хромых инвалидов в своей роте очередную чашу с ядом. Высыпал мешок угроз. И, наконец, осведомился – понимают ли эти клоуны из цирка уродов, что так вверенная ему рота никогда не выйдет к своим? Что невозможно тащить такую гирю на шее! Может, им помогать переставлять ноги? Или нести в паланкинах, как индийских одалисок?
И высокомерно, словно он уже полковник из люфтваффе и смотрит на жалких червей внизу из кабины самолета не меньше, чем с километра, вытаращился лупоглазо на своего недоброжелателя, откровенно наслаждаясь жалким видом гауптфельдфебеля. Тот и впрямь был плох – по бледному лицу катился градом крупный пот, губа закушена. У растопыренного раскорякой наводчика вид был не лучше.
– Господин лейтенант, нам бы суток достаточно было, чтобы в себя прийти, – пролепетал жалко и просительно раздавленный старшина.
– Мне сутки держать роту только из-за слабовольности господина оберфельдфебеля? Может быть, еще что пожелаете? Бабу грудастую или бочонок свежего пива? Не ожидал от старого, как он говорил, вояки такой хилости и убогости! Сутки! Это говорит ветеран! И как у вас наглости хватает, а? – лейтенант с восторгом опять понес своего подчиненного по буеракам и косогорам, упиваясь своим голосом.
Старшина привычно кряхтел, жался и пришибленно поплевывал в сторону рефлекторно, когда эпитет или сравнение выдавались особенно ядреные. Швабы тишком хихикали, поощряя своего начальника на продолжение спектакля.
– Господин лейтенант, осмелюсь доложить, я вывихнул свою ногу в лодыжке и тоже не могу идти, – неожиданно даже для самого себя сказал Поппендик. Уж больно невыносимо было смотреть на этого наглого франта. Тошнило, словно тухлого нажрался.
– Снимайте сапог, показывайте, – с видом записного доктора велел новодельный командир роты. И оберфельдфебель сел на мокрые письма и стянул сапог. Ноги у него пухли уже неделю и вид имели паршивый. А зазнайка с погонами офицера разбирался в этом, как свинья в апельсинах.
– Господин лейтенант, прошу вас не обращать на нас, хромых, внимания. Мы не имеем права сдерживать темп продвижения танковой роты своими хворями. Без нас вы гораздо быстрее и безопаснее выйдете к нашим – тем более что трудно будет потом объяснить, с чем связана такая задержка при выходе из окружения. Мы пойдем следом и выйдем, когда вы уже будете командовать пополненной ротой, – польстил хитрый ветеран.
– Хотите сдаться в плен Иванам? – понял по-своему гнусный выскочка.
– Никак нет, господин лейтенант! С такими жестянками, как у меня, нас в плен не возьмут, – подал тусклый голос старшина, словно невзначай коснувшись пальцами невзрачного значка на своей груди.
