– Это – прогрессивное лечение вакуумом! И совсем оно не варварское, у варваров такие стеклянные сосуды стоили безумных денег. Разумеется, наши коновалы от такого приходили в ужас и верещали, что так делать недопустимо, но завтра, паренек, ты себя будешь чувствовать куда лучше! – заявил старшина, обрабатывая смоченной в шнапсе ватой сочащиеся кровью и какой-то жижей дырки в коже.
– Учиться никогда не поздно! Ишь, не жопа, а лимбургский сыр!
– Так мы сможем отсюда выбраться, как считаете? – стараясь придать дрожащему голосу героичность, но очень жалко спросил прооперированный.
– Мальчик! Я воюю с самого начала войны и не такое видал. А твой командир, хоть и стал воевать немного позже меня, но тоже заслуженный старый заяц. Он учился в Баварии, еще в первом наборе пантерников, когда была такая лютая секретность, что даже инструктора не имели конспектов и методичек и все говорили по памяти. И курсантам тоже нельзя было ничего записывать – только заучивать, как в монастырской школе – на слух, от корки до корки! Так и бубнили и те и другие, сплошь комические ситуации, – пихнув локтем в бок сидящего по соседству Поппендика, подначил приятель.
Командир уничтоженного танкового взвода «Пантер» только усмехнулся. Ах, какое далекое и прекрасное время. Умилительно вспоминать, а ведь и впрямь тогда учеба казалась мукой мученической, и потому горячие и глупые юнцы рвались на фронт. Сейчас бы Поппендик с удовольствием служил инструктором, даже без конспектов и наставлений вызубрив все по танку наизусть.
Хотя чего греха таить – много раз танкисты поминали незлым тихим трехэтажным словом изыски чертовых инженеров, намудривших и начудивших, словно по дремучему лесу катаясь. Очень многое в «Пантере» было сделано нерационально, чересчур сложно и заковыристо. Такое впечатление, что инженеры рисовали свои чертежи спьяну левой ногой через правое ухо. Потому поломок у «кошек» было очень много, а после того, как «зверюшки» попадали под массированный русский обстрел – и тем более! И чинить эти поломки было очень трудно. Особенно в боевых условиях.
– Эх, вот что забыли – у почтарей и скотобоев точно должна быть карта! И вроде даже мне что-то этакое в рваном виде попадалось на глаза, но я тогда совсем другое искал! Старина, давай-ка сходим обратно, пока еще не стемнело совсем, – кряхтя, стал подниматься на ноги преображенный старшина.
Поппендику очень не хотелось вставать, ноги гудели, ныли – и одна, та, что с дыркой, всерьез разболелась. Он тянул время, но гауптфельдфебель оказался бодр, напорист и непреклонен, хотя сопляка с собой не стал брать, приказав тому обязательно выздороветь до утра. Вполне логично объяснив: потому как утром на него нагрузят вся и все – формально он куда здоровее двух битых и стреляных ветеранов. Чирьи – вещь неприятная, но тут не гражданская жизнь.
– Я бы отложил до завтра! – сказал уныло Поппендик, умом понимая, что приятель не отцепится. Но очень не хотелось опять вставать и идти. Даже по важному делу.
– Завтра тут попрут Иваны, – отрезал старый вояка.
С этим спорить было сложно. Кое-как встал и заковыляли к разгромленному обозу.
– Ты сам понимаешь, где мы находимся?
– В пределах школьного учебника географии. Хотя с чертовым лейтенантом немного ориентировка сбилась, – заметил оберфельдфебель.
– Да, бешеная собака навертела кренделей, – согласился старшина.
Полежали немного в кустах. Прислушались – все тихо, только вороны орут, как торговки на рынке. Командир взвода зябко передернул плечами – видал он уже, что вытворяют эти птички с мертвецами. Самое мягкое у человека – это лицо, особенно губы и глаза. И самое вкусное – лакомые кусочки. С них и начинают свой пир трупоеды, отчего повалявшийся без присмотра зольдат скоро приобретает видок инфернальный: все тело и кисти рук – нормальные еще, человеческие, а зубы скалит и таращится весело провалами глазниц задорный череп, словно знает что-то и глумится над еще живущими из своего небытия, заходясь в разудалом приступе беззвучного хохота. Те почтари и скотобои, что валялись на дороге и обочинах, уже были такими весельчаками – значит, тут прорыв Иваны устроили еще раньше, чем добили дивизию Поппендика.
Старшина двинулся уверенно, словно что-то знал. Скрылся за развороченным фургоном, который не иначе танк таранил и отшвырнул ударом на несколько метров – аж шины с ободов слетели. Командир взвода поспевал, как мог, следом. И удивился, увидев, что его напарник шустро копается в ворохе бумаг, странно знакомом на вид.
– Вау! Да это деньги? Откуда тут деньги? – удивился командир взвода.
– Казначей обычно при почтарях ездит. Или при скотобоях. Закупки провизии. Я как увидел этих ребят в чиновничьих мундирах (старшина кивнул в сторону трех покойников, лежащих неряшливой кучей грязного рваного мяса и изодранной одежды в обломках фургона), так сразу подумал, что и ящик их тут где-то. Искать не пришлось – Иваны его даже вскрыли, но марки взять не догадались. Тут немного, но на двоих калек хватит. Ты не против, дружище?
