Значок был странным, почему-то сам Поппендик считал его шведским или датским из-за «Солнечного колеса», как называли эту зализанную округлую свастику. Щит с такой эмблемой был у 5-й танковой дивизии СС «Викинг», где служили всякие скандинавы. Видал не раз, когда пересекались с этими северянами в ходе боев за Харьков. Почему-то был уверен, что и значок у старшины оттуда. Овал из дубовых листьев со старомодным мечом, воткнутым в клубок змей – и без имперского орла, обязательного для всех германских наград.
Тем не менее, на бойкого лейтенанта вид этого знака с потертым серебрением подействовал как-то охлаждающе и отрезвляюще. Даже странно.
– Итак, слушайте мой приказ! Не способные поддерживать темп продвижения двигаются сами. Вы должны выйти к нашим не позже, чем через три дня после нас, в противном случае я подам на вас данные, как на пропавших без вести. Вам остается суточный паек – я не могу обделять своих солдат ради калек. И оставьте им одну плащ-палатку. Все, до встречи! Поторапливайтесь, колченогие! Остальным, нормальным – марш-марш!
Когда здоровые танкисты убрались в лес, наводчик неожиданно расплакался крупными слезами – безутешно, как ребенок. Как брошенное в лесу дитя. Поппедику тоже было не по себе, но он крепился.
И открыл от изумления рот, взглянув на странно оживленного старшину. Тот даже лицом порозовел, ухмылялся вполне себе бодро и вскочил на ноги весьма поспешно. Право, не удивительно было бы, если б он даже и перестал хромать. Но это уже было бы из области сказок и легенд – нога у него не стала вдруг сгибаться.
– Эй, сынок, ты что повесил нос? Ищи бутылку – лечить тебя буду, и завтра побежишь птичкой, – напряг плачущего наводчика оживший старшина.
– Но мы одни, без провизии, без медикаментов! Мы еле ходим, господин гауптфельдфебель! Нам неоткуда ждать помощи! – сказал сущую правду наводчик-ефрейтор.
– Дитя! Вот тут на дороге Иваны раздавили почтальонов и кого еще? А? Не знаешь, молокосос? Скотобойный взвод, вот кого! У почтарей явно несколько мешков с посылками, а там точно будут засохшие пироги и черствые пряники, а может и сухая колбаса. Если же ее не будет у почтарей, то уж точно что-нибудь найдется у скотобоев, это я тебе сто марок ставлю против затрещины. Принимаешь пари? – широко осклабясь, показал все свои оставшиеся зубы старшина.
– Точно так, то есть – никак нет! – спохватился носитель чирьев.
– То-то. Если попрутся русские – ложись и не мельтеши. И не вздумай стрелять, балбес! Дуй за бутылкой!
Сопляк не по-уставному кивнул и зашкандыбал прочь, испуганно оглядываясь.
Удивляясь преображению приятеля, Поппендик отправился за поживой. Старшина явно был мастером обыска, действуя быстро, методично и результативно. Радостно ухнул, найдя в кабине опрокинутого на крышу грузовика трофейный неуклюжий русский автомат с круглым диском.
– Йепи каней, дружище! Теперь у нас есть лесной пулемет! – и чуть не заплясал от радости.
Поппендик пожал плечами, ворочая отсыревшие мешки с почтой. Сроду бы не подумал, что 16 800 человек в одной дивизии так мощно портят бумагу. Хотя попались и мешки с письмами из тыла…
Посылок, к сожалению, не нашлось. Зато в изрешеченной пулями машине скотобоев обнаружились колбаса, и консервы, и бутылки со шнапсом, и подчерствевший, но съедобный хлеб. Жаль, другая машина была сплющена, как камбала, и в придачу сгорела. Но и того, что нашли, на троих должно было хватить с походом на несколько дней. Нашлись шинели и плащ-палатки, и даже сносный кусок брезента. Напоследок старшина ловко стянул отличные офицерские сапоги с безголового трупа.
– Считай это наследством. Он оберфельдфебель, я – оберфельдфебель, значит – родственники! – уверенно заявил повеселевший старшина на немой вопрос приятеля.
Наводчик смотрел странным взглядом напуганного ребенка, которому хочется верить в чудо. Ну, вдруг эти хромые черти обернутся рыцарями в сияющей броне – и спасут маминого сына?
Бивак разбили неподалеку от дороги – так, чтобы не слышно было, но если что вспомнят, то утром можно наведаться. Выпили чуток шнапса, причем старшина заботливо дал сопляку побольше. Велел обнажить свои недоделанные гнойные холмы. И пока еще было светло, принялся за лечение пустой бутылкой. Поджег и накидал туда горящих бумажек, а потом прижал пустое горлышко к самому знойному чирью. Хлопнул по донцу. Ефрейтор ахнул, в бутылку хлестко плюнуло белым с розовым гноем. С легким хлопком старшина оторвал от кровоточащей дырки жадную горловину. Опять накидал в бутылку горящих бумаг. Прижал к другому чирью – опять плюнуло и густо потекло по стеклу гнусное. Больной кряхтел и тихо охал от боли, но держался.
– Не пыхти мне тут, я тебе специально налил двойную дозу, хотя мы как старички и более достойны такой чести! – уверенно выговорил самодовольный лекарь.
– Я никогда бы не подумал, что так можно делать… Чем-то варварским отдает, – честно признался Поппендик, глядя, как с присловьем: «Болезнь, иди прочь!» бравый теперь старшина зафитилил опоганенную бутылку в лес.
