Слыхал капитан от своего товарища по несчастью, что во время погрома наших войск в Крыму целые полки бежали только потому, что в тыл им на надувной лодке ночью приплывало несколько наглецов, устраивавших потом пальбу из автоматов и пускавших фейерверк из ракет. И этой ерунды для неустойчивых, робких, необученных вполне хватало. Паника – и все, фронт рушится, все в ужасе бегут перед привидевшимся врагом.
Сейчас бы таких красавцев с ракетницами одним пулеметом сложили в кучу. И никаких фейерверков и тарарама.
Потому твердо знал: для рейда нужно многое, кроме нахальства и дерзости. И потому свой батальон готовил по полной. Мало уйти в рейд – надо еще и вернуться, да не просто, а выполнив все намеченное и не понеся бестолковых потерь.
Три танка, колобродившие ночью в Нове-Място, один за другим перестали выходить на связь. Что это значит – известно отлично, к сожалению. Оставалось надеяться, что может быть экипажи живы. Стрельба-то продолжилась и даже разрослась, но буханья танковых орудий уже не было слышно.
Батальон вломился в город, круша все, что подворачивалось под горячую руку. Но сопротивление оказалось слабее ожидаемого, зато на улицах было полно следов свежего боя – раздавленные мотоциклы и грузовики, еще догорающие бронетранспортеры, трупы в фельдграу, опрокинутые пушки и все признаки того, что немцы запаниковали и побежали.
– Повеселились ребята, как хорек в курятнике! – буркнул мехвод.
– Дорого обошлось! – резко ответил Бочковский.
Надо было двигаться дальше – тут огрызкам вермахта организовать оборону уже не получится, а дочистить остатки сможет и бригада, которая идет следом. Рейдерам – ломить вперед, смешивая карты врагу, создавая панику и неразбериху и крушить все, что подвернется. Очень трудно противодействовать прущим по тылам танкам – надо на них тратить несоразмерные силы, потому как недопустимо, чтобы они резвились в мягком армейском подбрюшье, рубя коммуникации. Но дорог для тридцатьчетверок много – и не получается угадать, куда они попрут дальше, а остановить такую мобильную группу можно только подобной же силой, и приходится снимать танки и самоходки с оборонительных рубежей, срочно организовывать засады и погоню. А проклятый «бандит Бочковский», словно ему ведьмы ворожат, ловко увертывается от погони, постоянно обходит засады и каждый день его нахождения в тылу умножает кошмар и потери. И самое главное – когда за спиной уже резвится противник, трудно спокойно и разумно держать оборону.
Батальон шел по городу, походя давя очаги сопротивления – разрозненные и не организованные. А комбат места себе не находил. Должен был узнать, что случилось с теми, кто ворвался.
У вокзала увидел сгоревший танк лейтенанта Гапона. Видно было, что подловили артиллерией, но на том везение арийцев и кончилось – ночью разведка смешала немцам оборону, явившись со стороны моста, чего никак не ожидали, и пришлось срочно тасовать силы, менять направление и рубежи защиты, что немцы очень не любили. А теперь канониры, расстрелявшие этот танк, опять не угадали – и, видно, расчеты пушек сильно удивились, увидев в последний момент выкатившуюся со спины тридцатьчетверку из батальона. Успел на ходу заметить, что из немца, перегнувшегося нелепо через станину орудия, льется кровища, а кроме него еще несколько рваных и сплющенных кульков из шинелей с касками на одном конце и сапогами – на другом. Не успели разбежаться артиллеристы, тут их и положили.
Мертвых танкистов не увидел – и то хорошо. Чуточку от сердца отлегло. Ребята сообщили, что нашли танк Бодрова, совсем рядом. Скомандовал мехводу – смена движения. Поворот направо, прямо, еще направо… Тридцатьчетверка – раскуроченная, устало сплющившаяся из-за сгоревших резиновых бандажей, ставшая от этого заметно ниже, горестно свесившая ствол орудия, еще коптила низкое небо неспешным дымом – усталым таким, последним. Выгорела до донца. Из командирского люка торчала обугленная мумия, скалила две белые полоски жемчуга. В черной, похожей на корягу, руке – остатки ППШ с раздутым от взрыва патронов диском.
– Товарищ капитан, остальной экипаж подобрали, все живы.
– Понял.
Лязг пулеметной струи по броне. Провалился в люк, как театральный черт. Гром танковой пушки сзади в колонне – тут же разрыв совсем рядом, пулемет захлебнулся, словно подавившись. По броне простучали обломки кирпича – в окошко влепили, к бабке не ходи. Уже и окраина.
Все, теперь оперативный простор. На дороге, из города ведущей, – свежие следы погрома: раздавленные и сброшенные под откос легковые и грузовые германские авто, трупы, бумажный хлам, словно какой-то невиданный снег, мертвые лошадки, разбитые телеги вверх тормашками, на полотне дороги – рассыпанные патроны, сухо трещащие под гусеницами, разбитые ящики, каски и – трупы. Здоровенная тыловая колонна, длиннющая, застигнутая притом врасплох, и обороняться в ней было некому: мяконькие тыловики со всем своим нажитым добром… И никто не удосужился их прикрывать. Раньше такое было недопустимо у немцев.
