– Их он не считал, я ж говорю – он перископ ходячий. Да на каждый пулемет по десятку считай – выходит, 84 фрица уложили. К слову, и цифра красивая – не любит начальство круглой цифири, сразу подозревает подвох и приписки. Понятно все?
– Так точно, товарищ капитан, – уныло ответил подчиненный, которому вся эта образцовая военная писанина никак не нравилась. Особенно вечером. После сытного ужина (а каши с мясом было от пуза, с добавкой) он осоловел немного и больше всего мечтал прикорнуть. Да и не очень он доверял тому, что даже глазастый наводчик, считай, за 800 метров разглядел в той каше, что текла рекой по магистрали, сколько там легло солдаперов и сколько гражданских. А уж когда отходили – тем более, не до того было. И пулеметчики толковали, что хрен разберешься, когда очередь кладет в снег наступающую цепь, кто там навсегда носом уткнулся холодным, а кто вскочит через секунду. Тут тем более, были фрицы ученые – перебегали короткими рывками не все сразу, а по одному, по два. Поди, посчитай, да под обстрелом!
– Вот и хорошо.
Расстегнул пуговички гимнастерки – от раскочегаренной кафельной печки волнами шел жар. Убаюкивающе так.
– Нужна вся эта писанина, бюрократия нелепая, – позволил себе вольнодумство новоиспеченный офицерик. Ему очень хотелось спать. Прямо до невозможности.
Бондарь аж удивился. Поднял в недоумении брови до ранее невиданной высоты.
– Эко завернул!
– А зачем это буквоедство и счетоводство? – продолжил свое забубенное вольтерьянство философ с одной звездочкой и одним просветом на погоне.
– Удивил ты меня. Да затем, чтоб понимать, сколько перед тобой врага осталось. Разведка из штанов выпрыгивает, собирает данные по стоящему напротив врагу. Мы отчитываемся, сколько положили. Штаб прикидывает, чего от фрицев ожидать дальше и какое сопротивление будет. На Курской дуге начальство поняло, что фриц силен – и встало в оборону, и то он ее почти прогрыз. А полезли бы сами, как годом раньше, не посчитав, что к чему – получили бы полной авоськой, не утащишь!
Наш начштаба утверждает уверенно, что фрицы и потому войну проиграли, что врали начальству все время, он специально этим вопросом занимался – с переводчиками говорил, с разведкой. И теперь точно знает: врали немцы, как проклятые, вводили свое командование в обман сознательно. Подшибут один танк, а пишут, что пять. А к тому же его на свой счет записывают и танкисты, и артиллеристы, и пехота ихняя, и летчики. Причем все с завышением диким. И получается совсем уж головотяпство – они за день все танки на фронте уничтожили, а кто назавтра наступать начал – уже непонятно. И про свои потери врут – у них хитрая тройная итальянская бухгалтерия, – козырнул красивым, но не очень понятным выражением командир батареи.
– Это как? – не уразумел призванный в армию грамотей городской.
– А так. НШ толковал, что те же самолеты и танки у немцев считаются только поврежденными на сколько-то процентов. Но вот если к нам горелая их железяка в руки попала – то тут да, пишут, что их панцер или флюгцойг уничтожен. А пока он у них – то как-то считают, что поврежден только на сколько-то процентов. И вроде его можно восстановить.
– Как бы поврежден на 99 %? Кусок днища целый и каток один – значит, танк в порядке и подлежит ремонту? – не поверил молокосос. Не удержался и зевнул во весь рот.
– Именно! А списывают по износу, потому у них потерь по бумагам нет, а наши потери – вдесятеро завышены. Итог – вон, – капитан широко обвел рукой комнатку немецкого дома, в которой оба офицера сидели. Но этот жест как раз был понятен.
– Ты учись. Мне тебя хоронить неохота, потому – ученье свет, а для неучей – тьма. Я потому жив, что все время на ус мотаю, как лучше сделать. И учителя у меня были дельные, – заметил капитан.
Помолчали – ординарец притащил в кастрюльке цивильной кофе, который Бондарь тоже не любил, но приходилось его пить – и культурно, и сон прогоняет, а за ночь комбату надо было много чего успеть. Да и притащили бойцы этого кофея здоровенный мешок в подарок. Не выкидывать же. И что люди в этом напитке находят? Дорогущий же, барское питье. Горький, зараза, хотя если сахара насыпать – то и ничего так. Зато спать неохота, в глаза словно спички кто вставил.
– Теперь по нашим потерям. Убитых – пятеро, четверо из пулеметных, да с третьего орудия ящичный. Раненых восемь, тоже верно. Но вот зачем ты троих в пропавших без вести записал?
– Так это те, что с минометом убежали на нейтралку, – начал комвзвода.
– Кто это, я и так понял. Но они не пропали. Там такие ребята, что из всякого выбирались. А ты их – в безвестники. Ты не торопись. Напишем так: «Отходят другим маршрутом и в пешем строю – три бойца». Так точнее будет. За три дня если не придут, тогда по-твоему напишем, а пока погодим. Ну, по расходу боезапаса все верно, но на кой ляд ты сюда немецкие патроны вписал? – удивился капитан.
– Так мы же их израсходовали тоже! А по расходу судят о боевой активности, – показал свою осведомленность в военном деле лейтенантик.
