– Паша! – разом запричитали мы. – Возвращайся! Ну их к бесу, этих лягушек!
– Здесь яма, – взахлёбку комментировал Паша. – Дно топкое. Корни. Ноги цепляются, не могу вытащить.
С упавшим сердцем наблюдали мы, как бултыхается Паша на середине реки. Наконец ноги обрели опору и пол-Паши показалось из воды.
– Возвращайся! – тянули мы извечную женскую песню, не зная, как выманить его на берег. Моё срывающееся сопрано и Лилино певучее меццо образовали удивительный дуэт, красоту и мелодичность которого привычно отмечало ухо. Паша удалялся, попадая из одной ямы в другую, отфыркиваясь и комментируя рельеф дна, а мы метались на берегу испуганными перепёлками. Вот он снова оступился, только рука с мешочком торчала из воды, потом показалась голова, и мы поняли, что на сей раз дело серьёзно. Топкое, захламленное дно крепко держало пленника. Стена воды неумолимо надвигалась на него, рука с мешочком всё ниже, ниже клонилась к её поверхности, ещё мгновение – и Паша захлебнётся. Мы потеряли голос от ужаса, в горле пересохло, и с внезапной ясностью вдруг пронеслось: вот ТАК и тонут…
Наконец Паша выдернул себя из гиблого места.
– Я всё понял, – объяснял он, выливая воду из лучшей моей сумки. – Река сильно поднялась после дождей, поэтому брода нет.
Темнело, когда добрались мы до санатория.
Нас ждали. На берегу трещал костёр. Громадная общепитовская сковорода, шипя, плевалась маслом и румянила кружочки молодого картофеля, позаимствованного с ближайшего поля. Тихонько звенела гитара, журчало вино по стаканам… Мы спустились к реке, чтобы умыться. Трава вокруг зашевелилась. Лягушки брызнули из-под ног. Лягушата кузнечиками прыгали по песку, большие жирные лягухи шлёпались рядом. Их лаковые спинки блестели среди травы: они вышли на вечернюю охоту.
– Ну что, Паша, где твой мешок? Доставай! – поддразнивала Лиля. – Вон сколько лягушек. Наловим?
Паша ничего не ответил. Он долго наблюдал игру лягушек, потом улыбнулся своей загадочной улыбкой и отошёл к костру.
Недавно в нашем доме произошло неприятное событие.
Наш сосед, мастер производственного обучения Владимир Иванович Загорулько, возвращаясь с работы, заглянул на один из базарчиков.
Владимир Иванович очень устал.
Он устал бороться с собственным желудком, этой многоголовой гидрой, самопроизвольно извивающейся где-то внутри. Напрасно он обшаривал прилавки безумным взглядом вегетарианца. Напрасно алкал, напрасно жаждал. Увы! Даже продовольственный талон, этот фиговый листок, призванный прикрыть срамоту дефицита, не отоваривался согласно физиологическим потребностям организма.
И тогда Владимир Иванович наступил на горло собственной песне. Он, ежевечерне негодующий по поводу пиратской торговли и поклявшийся скорее умереть, чем купить хоть что-нибудь у «этих», – он свернул в ближайшую подворотню, сунул в розовую лапищу униженно примятые рубли и получил взамен увесистую банку. «Гуманитарная помощь из Германии», – пояснил, дохнув клубничной жвачкой, сопливый продавец.
Дома Загорулько едва разделся.
Нетерпеливо вспоров податливое жестяное брюшко, он глянул внутрь – и улыбнулся. Нежнейший слой оранжевого жира предстал перед его счастливым взором. Жир был немедленно намазан на хлеб и съеден. Владимир Иванович копнул поглубже – и разочарованно причмокнул. Вместо полноценного куска говядины он подцепил сморщенную, с детский кулачок, котлетку, которая плавала в мутноватом бульоне. Но пахла она восхитительно! В один присест сжевав котлетку, он запил её бульоном и победно выскреб ложкой внутренность жестянки.
С чувством глубокого удовлетворения он отвалил от стола и водрузил на нос очки, удачно купленные в доперестроечное время.
– Ну с, что мы съели? – мурлыкал он, разглядывая банку.
Но как ни скрёб по сусекам памяти – длинное немецкое слово, аппетитно рассевшееся на этикетке, никак не читалось. Зато котлетка отозвалась противнейшей отрыжкой.
– А жир? – заволновался вдруг Владимир Иванович. – Жир-то почему был оранжевого цвета? Ведь это сразу было подозрительно!
Мгновенный жар пронзил его до самых пяток. Он сел, внимательно прислушиваясь к себе. Внутри кольнуло.
– Мама! – всхлипнул Загорулько и вытер лоб кухонной тряпкой. – Мама, что я съел?!
«Промедление смерти подобно!» – блеснуло в мозгу.
Он метнулся в детскую, круша всё на пути и увеличивая всегдашний Петькин бардак. Не сразу отыскался школьный словарик сына. Буквы прыгали перед глазами, и первая часть большого слова не нашлась, но вот вторая, вторая… вот! И разом помертвевший палец отчеркнул в конце страницы: «желудок, брюхо».
Брюхо! Он съел какое-то брюхо! Собачьи консервы? А если – кошачьи?
Не в смысле «для», а в смысле – «из»?
