Мы покорно шагали за Пашей. Озерки стоячей воды, образовавшиеся после разлива, к июлю обрастают осокой и превращаются в настоящий курорт для лягушек. К этим-то озеркам, пружиня шаг, подкрадывался Паша, и, обратившись в слух, долго вглядывался в водную гладь. И ясно виделась мне жирная, отменных вкусовых качеств лягуха, что сидит себе на дне водоёма, пережидая жару, смотрит на Пашу и думает себе о чём-нибудь – но наверх не торопится. И правильно делает.
Мы присели отдохнуть в тени столетней ивы, что сидела, согнувшись, и мочила в речной воде седые космы. Видно было, что наш спутник устал. Граф Александр Илларионович Воронцов-Дашков уже не первый раз приезжал в Россию. Екатерина Романовна Дашкова, не имевшая, по причине глубокого разлада с детьми, прямых наследников, испросила в своё время высочайшего разрешения присоединить свою фамилию детям любимого племянника Михаила Семёновича Воронцова, – «дабы не затерялось имя Дашковых в истории». И вот – не затерялось.
– Ну что, милые барышни, вы что-то хотели спросить у меня?
К началу революции мои родители были уже в разводе. Они не верили в серьёзность Октябрьского переворота. Тогда многие в это не верили. Не верилось, что такая громадная империя может рухнуть в одночасье, как та груда песка. Что кучка оборванных матросов, как нам тогда представлялось, может захватить власть. Мы все чего-то ждали. Ничего не делали. Неделание порой бывает хуже преступления. И – дождались. Я был ребёнком, но слишком хорошо всё помню. Мы надеялись переждать смуту в имении деда Ново-Томниково, под Моршанском. Кругом всё уже горело. Нашу семью лично вывез в своей коляске генерал Шкуро.
– Вы помните генерала Шкуро? – изумилась я.
– Я ведь многих помню, – как бы извиняясь, улыбнулся граф. – Помню царя Николая, его семью, великих княжён и наследника. Мы ведь родственники: моя сестра сочеталась браком с одним из великих князей. Мы долго скитались: Турция, Греция, Франция…
– Как вам живётся во Франции?
– Там жить удобно.
– А здесь?
– Здесь хорошо.
Что-то дрогнуло в голосе старого графа.
Он замолчал и посмотрел поверх деревьев, туда, где, совсем недалеко отсюда, сохранилось родовое поместье Воронцовых – Андреевское. Господский дом вырастает, как мираж, среди хаотичных построек новейшего времени.
Дом всё помнит. Нужно только настроится на волну его памяти. И послышится голос Екатерины Романовны Дашковой, руководящей разбивкой липовых аллей, и запахнет ананасами из распахнутых окон оранжереи, и заскрипят протезы офицеров и солдат двенадцатого года, которых привёз после Бородина Михаил Семёнович, сам раненый в бедро, поправляться на вольном андреевском воздухе.
– Я никогда не думал, что увижу Россию. И не могу больше без неё. Буду приезжать, пока хватит сил. Пока хватит сил, – повторил он, поднимаясь. – А сейчас я должен оставить вас, милые барышни. Увидимся вечером, хорошо?
Мы расстались. Александр Илларионович пошёл вниз, к санаторию, а мы – наверх, навстречу Паше.
– Невероятно! Удивительно! – сокрушался он. – Понятно, что в жару лягушки прячутся. Но не сквозь землю же они провалились. В тени, у воды, они просто обязаны быть.
Мы шли всё дальше вдоль реки.
Уже остались позади уютные пляжи, полные распаренных, блаженно расслабленных тел, уже разбежались и пропали в траве тропинки, уже солнце катилось с горки, а мы всё шли и шли, обдираясь о стерню свежескошенных трав, обжигаясь по локти крапивой, оступаясь в выдолбленные коровьим копытом колдобины, полные осклизлой и затхлой воды. Наконец мы вошли в парадный зал лесного дома – по-особому нарядную круглую полянку. Высокие кусты цветущей сныти белели по краям. Мучнисто-белые головки кашки, дурманя ароматом, сыпали пыльцу на жёлто-синие метёлки Иван-да-Марьи, а золотистоголовые лютики парили на невидимых стебельках, готовые к полёту.
Мы с Лилей рухнули в траву. Мы давно хотели есть, хотели пить и совсем не хотели лягушек.
Из кустов доносились горестные восклицания Паши:
– Их здесь нет. Прямо наваждение какое-то.
Он сделал стойку, пристально вглядываясь в противоположный берег, и лицо его внезапно озарилось.
– Вон там, я знаю. Я знаю тот берег: там они точно есть! Здесь есть отличный брод, мы со студентами стояли тут лагерем, и не раз.
– Паша, мы не пойдём, мы не хотим, мы сразу утонем! – запричитали мы на два голоса.
– Не бойтесь! Здесь самое большее – по грудь!
– Это тебе, Паша. А – мне?!
– Я тоже не умею плавать! – поддержала Лиля.
– Плавать не надо. Я сейчас перенесу на тот берег ваши вещи, а потом переведу вас.
Пока мы с Лилей горевали, поминая недобрым словом разжёгшего гастрономические страсти графа Воронцова и крутой нрав местных лягушек, Паша сложил в мешочек наши сумки и туфли и ступил в неприветливые воды Киржача. Он шёл, равномерно удаляясь от берега. Крепкий торс уверенно рассекал мутноватые речные воды, и мы совсем уже успокоились, как вдруг произошло непонятное. Собственно, ничего и не произошло. Просто на том месте, где только что маячила Пашина спина, теперь слабым поплавком темнела макушка.
