– Прости, Ада! – поторопилась извиниться подруга. – Можешь не отвечать. Не знаю, что на меня нашло. Проклятое любопытство! Обычно у меня получается держать его под контролем, но сегодня что-то явно пошло не так.
– Ничего страшного. Все спрашивают меня об игре. В этом нет ничего удивительного.
– Как же стыдно! Я тысячу раз говорила себе, что мне нельзя быть как все остальные!
– Не нужно этого стыдиться. Любопытство у нас в крови. Иначе я бы не отправилась на игру.
– Ты пошла туда из любопытства?
– Ну да. Меня заинтриговало приглашение. Хотелось узнать, как и где это будет происходить, какие люди туда придут.
На мгновение я задумалась, пытаясь откопать глубоко внутри себя нужные чувства.
– Если честно, то я буквально сгорала от любопытства… Что до твоего вопроса, то я с самого начала ждала смерти. Каждую игровую ночь смотрела на двери кабины и ждала, когда же они откроются. Но никто не приходил убить меня. Вместо меня умирали другие игроки, включая моих друзей. Один за другим они уходили из жизни, оставляя меня наедине с осознанием собственного сумасшествия и тотального одиночества. Не успевала я опомниться, как умирал кто-то еще. Снова и снова. Настоящий замкнутый круг. И я лишь напрасно ждала, что этот круг оборвется. Боялась ли я умереть? Да. Но оставаться в живых было гораздо хуже. А жить с последствиями произошедшего на игре практически невозможно. Хотя, как видишь, я стараюсь.
Договорив, я заметила на глазах Бэль слезы.
– Я так рада, что ты согласилась на эту поездку! Очень-очень рада!
– Я тоже. Спасибо, что позвала.
– Ну, наверное, нам пора выдвигаться…
– Уже? А как же разговор об игре?
Меня искренне удивило, что она решила остановиться и не продолжать допрос.
– Мы ведь едем отдыхать – нельзя задавать грустный тон нашей поездке. Зря я вообще затеяла этот разговор. Но зато теперь я точно знаю, что делаю все правильно, не говоря с тобой об этом.
– Бэль, я правда не против. Если захочешь что-нибудь узнать, просто спроси.
– Хорошо. Но это вряд ли.
– Ладно.
Когда наша машина вновь выехала на трассу, я заметила на лице подруги обеспокоенность. Ей определенно было интересно, через что мне пришлось пройти, но, узнав лишь крохотную часть правды, она, кажется, пришла в настоящий ужас.
Следующее убийство произошло сразу после казни Анжелики.
Когда мы только оказались в подвале, я помнила собственное имя и продолжала ощущать себя человеком, но к четвертой игровой ночи все изменилось. Из головы не выходили образы убитых подруг, а я сама превратилась в бледную тень живого существа, у которого ничего, кроме желания умереть, не осталось.
На следующей записи хорошо видно, как я неподвижно лежу на полу и смотрю в одну точку – ящик с окровавленным ножом внутри. В тот момент мое сознание пыталось принять то, что уже не исправить: смерть подруг, потерю контроля над телом и разумом, трупы, остающиеся после каждой игровой ночи.
– Помнишь этого парня? – спрашивает Антон.
– Лучше других, – признаюсь я, разглядывая темноволосого парня, появившегося на экране ноутбука.
– Почему?
– Потому что я видела, что с ним сделала эта проклятая игра.
– В каком смысле?
– После казни Анжелики он впал в настоящий ступор.
Увидев его реакцию на смерть моей подруги, мне захотелось закричать: «Это не тебе здесь плохо! Это мне, мне здесь плохо!» Как он может быть таким разбитым, если даже не знаком с той, кого только что поджарили на электрическом стуле? Это казалось в корне неправильным и даже чем-то преступным. Но позже моя злость утихла, а затем и вовсе сошла на нет. И тогда я узнала в нем себя.
– Насколько я знаю, ты встречалась с его родителями?
– Так и есть. Они единственные, кто согласился встретиться со мной и поговорить.
– Поговорить о чем?
– О том, что пережил их сын перед смертью. Им было важно это знать.
– Но ведь они знают, что формально его убила именно ты.
– Они так не считают.
– Хорошо, что есть такие понимающие люди, – одобрительно кивает Антон.
Он тянется к кнопке воспроизведения, но я его останавливаю.
– Скажи честно, что ты обо всем этом думаешь?
– О чем именно?
– Об этих видео. От них есть хоть какой-то толк?
– Ада, мы лишь надеемся, что ты вспомнишь что-нибудь важное.
– Ладно, пусть будет по-вашему. Включай.
– Я знаю, что «она» – не ты, – напоминает он, и я слегка улыбаюсь.
«Она» не я, но «ее» состояние очень похоже на мое собственное в тот момент.
– «Она» выглядит подавленной, – подмечает Антон.
Я оставляю его комментарий без ответа.
Гарик – так звали этого парня – сидит на полу и качается словно маятник. Его губы то сжимаются, то искривляются в истеричной улыбке, а руки обхватывают прижатые к груди колени. Заметив вошедшего в кабину человека, он, будто в бреду, жалобно зовет маму. Охранники тут же поднимают его и обез-движивают. Он смотрит на происходящее сверкающими от слез ореховыми глазами. Его мальчишеский невинный взгляд заставляет меня проникнуться к нему всем сердцем. «Она» просит охранников отпустить его.
– Сделайте, как она сказала, – раздается голос Софии.
