— Мы не в точности следуем правилам, Конрад. Когда я был в Буэнос-Айресе, хотел сходить на исповедь, но не смог, потому что не в силах раскаяться в своем грехе. Отец Патрисио сказал, что я должен исправить свои пути, но я не могу это сделать и не смею запятнать таинство. Я знаю, что то, что мы делаем, неправильно, и не должно продолжаться. Как ты можешь идти к причастию, зная, что погряз в грехе?
— Мы не можем бороться с нашей природой, Гунтрам. Я люблю тебя, а ты должен больше доверять Церкви. Она более терпима, чем ты воображаешь, и не отвергнет тебя. Отец никогда не бросает своих детей. До XIII века Церковь даже позволяла двум мужчинам заключать союз; «молитва за братание» — так это называлось, если верить Босвеллу. Это было что-то вроде брака, и существовала специальная молитва и благословение****.
— Да, а в XIV веке они сжигали на кострах тамплиеров за ересь и мужеложество.
— Тамплиеры были оправданы в 1308 году Папой Клементом V согласно Шинонскому пергаменту, который был обнародован в прошлом году. Это французский король, позарившись на собственность ордена, запалил костры. Разве кто-нибудь из моих людей когда-нибудь относился к тебе с презрением?
— Никогда. Но кто решится открыто осуждать твои поступки…
— Как бы я хотел, чтобы это было так! Тогда бы мне не приходилось каждый день выслушивать тирады Фердинанда, — Конрад засмеялся. — Есть только одна причина, по которой они не подвергают сомнению мой выбор спутника. Я придерживаюсь традиционного образа жизни и своим поведением не оскорбляю семейные ценности. К тому же, ты обладаешь достоинствами, которые обычно ищут в супругах. Их гораздо больше устраивает твое присутствие, чем те времена, когда я трахал всё, что движется. — Услышав от него грубое выражение, я покраснел и одновременно почувствовал досаду. Должно быть, Фридриху, вынужденному подчищать последствия разгула, приходилось нелегко. — Как я уже сказал, можешь прийти на мессу в пятницу, чтобы со всеми увидеться, но потом ты должен уйти, потому что у нас будет собрание.
— Я до сих пор не убежден в том, что ты сказал, но надеюсь, что Господь в конце концов простит меня, — вздохнул я.
— Господь великодушнее людей, — просто сказал он, и его слова проникли мне прямо в сердце. Не сознавая, что делаю, я потянулся к нему и осторожно поцеловал в губы. Он не только вернул поцелуй, но и углубил его, понуждая меня впустить свой язык. Придвинувшись ко мне, положил руки на подлокотники моего кресла, и я оказался в ловушке. Я переплел руки у него на шее и притянул к себе, наслаждаясь его запахом и мягкостью губ.
Конрад резко оборвал поцелуй.
— Гунтрам, мы должны остановиться, не то я затащу тебя в постель, и тогда поцелуями дело не ограничится. Доктор строго запретил мне касаться тебя еще две недели, — смущенно признался он.
— Так нечестно! — захныкал я. — Я так хочу заняться с тобой любовью. Сил уже нет терпеть.
— Думаешь, я не хочу? Но мы не будем рисковать твоим здоровьем. Так что давай поужинаем и что-нибудь посмотрим перед сном.
— Ага, «Бэмби» или «Думбо», — хмыкнул я, обиженный на весь свет, а больше всего — на ненормального доктора и этого ненормального немца, который все делает «по правилам».
— Ты такой милый, когда дуешься.
29 марта, Страстн`aя пятница
В пятницу я почти целый день провел в обществе Алексея. Нас обоих выставили вон: православного Алексея и меня, хотя и католика, но не члена Ордена рыцарей железного креста, или как там они называют себя в наши дни. Если честно, я был рад, что меня погрузили в симпатичный Порше Кайен, которым мне было позволено восхищаться, но не трогать, и, тем более, не садиться за руль.
С самого утра двор замка был запружен черными мерседесами, БМВ, ауди и другими пафосными брендами, не говоря уж о армии телохранителей. Ха, тут не увидишь Фиат или Ладу. Удивительно, но среди тридцати или сорока гостей не было ни одной женщины. Эти ребята никогда не слышали о принципе «равных возможностей». Все присутствующие отличались крайней серьезностью и аристократичностью. Я мельком видел Фердинанда и Михаэля, а потом заметил Альберта, кузена Конрада, разговаривающего с Лёвенштайном. Меня представили нескольким гостям помоложе (лет сорока) и усадили рядом с Михаэлем, потому что Конрад общался со стариками в фамильной часовне. Я ожидал от них надменности и чопорности, но на самом деле они держались вежливо-отстраненно, с любопытством поглядывая на меня.
Поскольку никаких развлечений в Страстную пятницу не предполагалось, Алексей повез меня в Люцерн, пообедать и осмотреть город. Да, в 11.30 нас попросили вон. «Можешь идти, Гунтрам», — сказал Фердинанд.
Я понял намек. Оглянулся, чтобы попрощаться с Конрадом, но он был занят разговором с четырьмя или пятью гостями. Нет уж, лучше я не буду подходить к ним — вдруг прерву какого-нибудь кронпринца.
Кто-то коснулся моей руки. Алексей.
— Готов к побегу? — хихикнул он.
— Более, чем когда-либо. В Макдональдс?
