Тишина окружила нас. Чтобы разорвать повисшую в воздухе напряженную неловкость, я прошёл к следующей картине, но никак не мог избавиться от ощущения, что Линторфф смотрит мне в спину. Его взгляд нервировал меня. Мы в музее, неужели ему нечем больше заняться? Я взглянул в окно, и неожиданно вид голубей, вихрями кружащих вокруг колонны, подарил мне чувство умиротворения. Реки исступленных туристов на площади уже обмелели, все вокруг постепенно успокаивалось, кроме разве что официантов из кафе Флориан, которые, в противовес медленной величавости венецианского заката, как сумасшедшие носились взад-вперед, рассчитываясь с последними дневными клиентами и затаскивая столы с улицы в помещение, чтобы начать готовить зал к ужину.
— Думаю, на сегодня искусства достаточно. Пора что-нибудь съесть, — сказал Линторфф, возвращая меня к действительности. Он взял меня за руку, бережно, но крепко, и потянул за собой, словно тряпичную куклу.
Пора брать дело в свои руки. Вежливо, конечно.
— Извините, не хочу дальше злоупотреблять вашим временем, — сказал я, делая ударение на «не хочу»; возможно, сейчас до него наконец дойдет намек.
— Ерунда, — вот и весь ответ, что я получил…
Он потащил меня к лестнице, затем — к выходу, и через минуту мы уже оказались на улице. Цивилизованный подход не сработал — навязчивый немец определенно не желал понимать намеков.
— К сожалению, мой дом еще не привели в порядок, а приглашать тебя, такого юного, в отель совершенно неприемлемо, — как нечто само собой разумеющееся заявил он, пока уверенно вел меня сквозь лабиринт улиц, ни разу не свернув по ошибке в тупик. Простите? В каком веке он живет? Неужели ему никто не сказал, что в наше время совершенно нормально прийти вдвоем в ресторан отеля, и нет ничего смущающего в том, чтобы сидеть в партере театра? Я попытался притормозить, упираясь ногами, но выразительный взгляд заставил меня передумать. Хорошо, ты победил, но только потому, что я голодный; шансы, что я смогу разыскать Фефо и мы пойдем ужинать в нашу любимую сеть быстрого питания, были ничтожно малы и, честно говоря, фастфуд мне уже порядком надоел.
Мы остановились возле здания с неприметной дверью и двумя маленькими неосвещенными окнами. Может, это опиумный притон? Нет, не с моим счастьем. Почему со мной никогда не случается ничего интересного?
Войдя внутрь, мы оказались в теплом, заставленном мебелью помещении. Я глазел на обеденную залу и даже не заметил, как Линторфф снял с меня куртку. Девушка в темной униформе взяла нашу одежду.
Линторфф был одет в серый однобортный костюм, галстук в тон и черные туфли ручной работы. Все выглядело дорого и эксклюзивно. Я поневоле почувствовал смущение из-за своих обычных голубых джинсов и коричневого свитера. Официант провел нас вглубь зала к маленькому столу. Линторфф уселся у стены, так, что весь зал был в его поле зрения.
Мне дали в руки меню, я открыл его и обнаружил, что все названия написаны по-немецки. Приехав в Италию, я попал в «маленькую Германию»?
— Как обычно, — быстро сказал Линторфф, и у меня отобрали меню. — Что ты будешь пить? — спросил он у меня.
— Не знаю. Мне в октябре исполняется двадцать, — ответил я, надеясь, что смогу попробовать немного вина. Возможно, что-нибудь вроде настоящего кьянти, о котором я так много читал.
— Минеральной воды, Карло.
Без всяких предисловий Линторфф принялся излагать мне историю Венеции. Странно, но его мягкий тон, его немецкий акцент и отточенность его формулировок оказали на меня гипнотическое воздействие. Я расслабился в тепле и стал осторожно осматриваться, обнаружив, что за соседним столом сидят двое верзил в темных костюмах. Странно, что, находясь в ресторане, они не ели, а только пили кофе и воду. К тому же они выглядели знакомо, но я не мог вспомнить, откуда.
— Моя охрана. Ты видел их в музее. Тот, что слева — Хайндрик, а справа — Фердинанд.
Я сглотнул, вытаращив глаза. Не могу даже сказать, поразило ли меня то, что Линторффу с его габаритами и крутым нравом требуется защита — можно только пожалеть того беднягу, который осмелится на него напасть, — или то, что он признавал необходимость охраны.
— Я владею несколькими банками и компаниями, — пояснил он.
— Понятно, — глубокомысленно ответил я. Похоже, открывается новый сезон игры "Двадцать вопросов", и я стану главным участником.
— Ты живешь с родителями в Буэнос-Айресе?
— Они умерли, когда я был ребенком, — медленно сказал я, внезапно заинтересовавшись изящным фарфоровым блюдом. Совершенно очевидно, он собирался продолжать в таком же духе. Но эта тема была слишком болезненна для меня, я просто не хотел обсуждать ее вообще и меньше всего с малознакомым человеком.
— Как они умерли?
Деликатность европейцев явно переоценивают. Неужели никто не научил его, что с незнакомыми людьми следует разговаривать о погоде, не больше?
— Я бы предпочел сменить тему, если не возражаете. Не люблю говорить об этом.
— Ты потерял их недавно?
Не надейся, Гунтрам. Этот идиот не понимает намеков.
