— Если вам так важно это знать — нет. Моя мать умерла родами, поэтому я ее не помню, а отец решил выпрыгнуть из окна, когда мне было семь. С того времени и до восемнадцати я жил в закрытой частной школе в Буэнос-Айресе. Теперь довольны? — сказал я сквозь зубы, бросив на Линторффа убийственный взгляд; сама Медуза Горгона в тот момент позавидовала бы мне.
— Почему он это сделал? — давил Линторфф, пронзительно глядя мне в глаза.
Ты совсем не умеешь вовремя остановиться? Что ты от меня хочешь услышать? Может, я должен рассказать, что мой отец винил меня в смерти матери? Что я ненавижу его за то, что у него не хватило смелости остаться со мной? Что я втайне завидовал отцу, потому что он смог это сделать, а я до сих пор жив?
— Если честно, я не знаю. Я был в школе, когда он погиб в Париже. Никаких объяснений он не оставил. Привел в порядок дела перед смертью; даже назначил моим опекуном юриста и учредил трастовый фонд, чтобы оплатить мое обучение, — проговорил я, чувствуя, как сдавливает горло.
— Соболезную твоей потере, — сказал Линторфф, бережно взяв мою ладонь и успокаивающе гладя пальцы. Я все еще смотрел себе в тарелку, хотя пища в ней потеряла всякую привлекательность. Несколько глотков воды помогли мне немного успокоиться.
— Чем ты зарабатываешь на жизнь?
Уже лучше. Более безопасная тема.
— Днем работаю официантом, а по вечерам посещаю публичный университет. Закончил вводный курс экономики и социального обеспечения. К счастью, в Аргентине не надо платить за патент, и на мою зарплату я могу позволить себе маленькую квартиру неподалеку.
— Нечасто встретишь такого самостоятельного юношу, который способен сам себя содержать и оптимистически смотрит на жизнь.
Хмм, кажется, я сейчас покраснею — хватит меня хвалить. Хотя нет, продолжайте — не так уж часто меня хвалят.
Я возобновил свою атаку на еду. Что бы это ни было, вкус фантастический.
— Почему ты изучаешь социальное обеспечение? Не слишком распространенный выбор.
— Когда мне было четырнадцать, школьный священник брал наш класс в трущобы, чтобы помогать живущим там людям. Он говорил, что мы не должны терять контакт с реальной жизнью и забывать о человечности. Эти люди произвели на меня сильное впечатление, и я продолжал ходить туда по выходным, помогал на кухне, учил детей читать. Не хочется думать, что с ними стало во время политических потрясений…
Видишь? Не так уж трудно со мной общаться.
Он ничего не ответил. В тот момент он выглядел глубоко погруженным в свои мысли, и я смог безбоязненно рассмотреть его лицо. Высокие скулы, полные губы, голубые глаза, которые сейчас казались темнее, тонкие линии вокруг них. Из-за длинных ресниц глаза выглядели больше, чем на самом деле. Он был красив мужественной красотой, наверняка женщины сходят по нему с ума. Стоп, а это откуда взялось? Я не интересуюсь мужчинами! Я натурал, и парни не должны казаться мне красивыми! Я покраснел второй раз, и он это заметил.
— Какого рода отношения связывают тебя с тем мальчишкой, — в голосе совершенно явственно прозвучало отвращение, — с площади?
— Федерико? Он — мой лучший, особенный друг и приехал со мной в Европу на каникулы. Мы с ним вместе развлекаемся с тех пор, как мне исполнилось тринадцать, — объяснил я.
Один из охранников едва не разбил кофейную чашку о блюдце, в шоке уставившись на меня. Почему Конрад выглядел так, словно готов взорваться? Гнев в его глазах сменился холодной яростью. Осторожней, парень, это настоящий фарфор, и твой босс будет недоволен, если ты его разобьешь и ему придется платить. Хотя ваши трудовые отношения меня не касаются.
— Нас поселили в одной спальне, и хотя это заняло некоторое время, в конце концов мы стали лучшими приятелями, и Фефо всегда был не прочь развлечься. Конечно, со стороны это выглядело странно, но там такое — обычное дело. Признаюсь, он иногда ставил меня в неудобное положение, но постепенно я привык. Учителя наказывали нас, но чем еще заняться в закрытой школе?
— Я не удивлен. То, что он делал — преступление, особенно с учетом того, что тебе было тринадцать, а он выглядит гораздо старше тебя, — сказал Линторфф, поджав губы, его голос стал ниже, а немецкий акцент — заметнее, чем прежде. Я оглянулся и увидел, что его охранники тоже шокированы. Не моя вина, что у немцев совсем нет чувства юмора!
— Ничего постыдного мы не делали. А вот когда он назвал меня в присутствии своей матери голубком, тогда действительно было неудобно. Но мы привыкли шутить друг над другом. Я знаю, пора стать взрослее, но мне же пока всего девятнадцать. Знаете, в школе Фефо вел себя, как полный отморозок. Однажды он притащил свинью в библиотеку, — оправдывался я, сбитый с толку тем, что все трое смотрят на меня с осуждением. — Неужели вы сами никогда не валяли дурака в школе? Не развлекались?
Двое охранников все-таки оказались живыми людьми — они хохотали до слез. Действительно, жирная свинья в библиотеке была невероятной шуткой. К сожалению, из-за нее нам запретили выходить в город в течение двух месяцев, и пришлось целую неделю чистить картошку.
