— Ты хорошо себя чувствуешь, котенок? Ты очень бледен. Не хочешь пойти пораньше спать?
Хороший знак. Он назвал меня котенком. Надо попробовать.
— Насчет вчерашнего. Полагаю, это было ужасное недоразумение, и ты не должен винить в случившемся Мари Амели. Я вот не виню.
— Пожалуйста, не указывай мне, что я должен делать, — резко ответил он. Прекрасная работа, Гунтрам! Теперь он вышел из себя.
— Я выпил колу, но это была не ее квартира. И она не могла знать, что он туда добавил.
— Не собираюсь обсуждать с тобой результаты дознания, проведенного Гораном. Для меня и Фердинанда все кристально ясно. Даже если ты предпочитаешь считать ее поведение дурацкой шуткой, ей было прекрасно известно, что ты нездоров. Я до сих пор не понимаю, почему она потащила тебя, дезинформировав всех нас, в квартиру к наркодилеру, ранее осужденному за педофилию.
Я почувствовал дурноту.
— Я думал, Мари Амели хочет познакомить меня с парнем. Она считала, что ты мне не подходишь, — пробормотал я, не сознавая, что говорю это вслух. Вот дерьмо! Идиот! Я дал Конраду еще больше поводов ее наказать.
— Тогда мое решение было правильным, — сказал он ровным голосом. Я посмотрел на него, ожидая увидеть гнев, но там не было ничего. Только пустой взгляд.
— Как ты собираешься поступить с ней? — сдавленно прошептал я, на самом деле не желая этого знать. Иногда любопытство бывает не к добру.
— Не так, как хотел бы. Пусть радуется, что сохранила жизнь и не проведет ее в тюрьме. Положение ее отца спасло ее шкуру.
— Пожалуйста, не вреди ей. Это только глупая детская шалость, и больше ничего. Я не виню ее, хотя именно мне придется иметь дело с последствиями.
— Я отрекся от нее. Она исключена из моего завещания, ей не позволено работать в моих компаниях, ей запрещено с тобой общаться. Она будет лишена поддержки своей семьи и должна завтра уехать из Цюриха. Через три года семья сможет ее вернуть, но для меня она умерла, и я никогда и пальцем не пошевелю ради нее.
— Как ты не понимаешь, это же смертельный приговор для нее! Она — наркоманка, ей надо помочь, а не выбрасывать на улицу! — крикнул я, поднимаясь со стула, но накатившая вдруг дурнота заставила меня схватиться за край стола. — Ты подписал ей смертельный приговор!
— Думаешь, она испытывала хоть малейшие угрызения совести, когда вмешалась в твою жизнь? — спросил он все так же холодно.
— Ей всего восемнадцать! Она ничего не знает о том, как работать и жить самостоятельно.
— Если я правильно помню, ты начал работать и самостоятельно жить в таком же возрасте и относительно неплохо справлялся.
— Это — совершенно другое. Я мужчина! — огрызнулся я.
— Вот и пусть докажет, что женщины равны нам, как они все утверждают. Последние сто лет они только и делают, что жалуются на нас, — заявил он, так и не смягчившись.
— Если с ней что-то случится, я никогда себе этого не прощу. Подумай о ее семье, о Фердинанде. Ни на секунду не поверю, что он согласен с тобой. Он просто боится, что ты придумаешь что-нибудь похуже. Фердинанд такого не заслужил. Ты наказываешь его и Гертруду, — жалобно сказал я, меняя тактику, потому что крики никуда меня не привели.
— Это его вина — надо было лучше контролировать свою дочь, — невозмутимо сказал он.
— Конрад, прошу, пересмотри свое решение.
— Нет. Сядь.
— По крайней мере, позволь ей поддерживать связь с семьей, чтобы они могли помочь ей. Отправь ее в наркологическую клинику. Мы оба знаем, что иначе она умрет на улице от передозировки, если не хуже. Ты готов взять такой грех на душу? — я упал в кресло, лихорадочно дыша. — Клянусь, я никогда не подпущу ее к себе! Думаешь, мне нравится болеть?! Снова быть отлученным от тебя неизвестно насколько?!
Он поднялся со своего места, опустился на колени рядом со мной и взял мои руки в свои большие ладони.
— Не думай, что мне это легко далось. Мы с Фердинандом вместе прошли через многое. Он мне как брат, но я не могу позволить, чтобы такая змея гнездилась в моем ближнем круге, — очень мягко сказал он.
— Тогда исключи ее из этого круга, запрети ей приближаться к тебе, но не заставляй страдать хорошего человека. Пожалуйста, Конрад, сделай это ради нас, — упрашивал я его, чувствуя, что сейчас заплачу.
— Ни в чем не могу тебе отказать. Поклянись могилой матери, что ты никогда больше не увидишь ее. Она опасна, что бы ты о ней ни думал.
— Клянусь, что не буду с ней поддерживать никаких контактов.
Он встал и крикнул:
— Фридрих!
Дворецкий вбежал в комнату чуть ли не вприпрыжку.
— Позвони фон Кляйсту, пусть придет сюда. Сейчас.
— Сию минуту, Ваша светлость.
Мы с Конрадом сели в библиотеке, он крепко обнял меня, даря ощущение безопасности. Осторожный стук в дверь заставил нас разорвать объятья. Фридрих объявил о приходе Фердинанда. Мое горло внезапно пересохло. Конрад пересел за стол.
