Могла ли Моника лгать мне? Маловероятно, но возможно. Лучше спросить Конрада. Однако и так ясно, что Конрад считал себя ответственным за весь этот скандал, так как именно он их познакомил. Сначала он будет все отрицать, потом разозлится и скажет мне не лезть в чужие дела. Это в лучшем случае. Вообще, вся эта история слишком запутана, чтобы быть делом рук семнадцатилетней девочки. Она не Лукреция Борджиа.
Вероятно, это была дурацкая и жестокая шутка, которая плохо закончилась — как и в моем случае. Может быть, Мари Амели знала, что подмешали в питье, и думала, что меня просто стошнит. В школе мы, бывало, подсыпали соли в кофе, выбирая себе жертву из сидящих за учительским столом. Если Мари Амели и ее приятели уже приняли до этого, то в таком состоянии все это могло казаться им очень остроумным.
С другой стороны, я могу понять (но не оправдать) бурную реакцию Конрада. Он любит меня и привык защищать, ему тяжело далась необходимость ежедневно подчиняться персоналу в клинике, и в конце концов он взорвался в свойственной ему параноидальной манере.
И кстати, как мог такой старомодный человек, как Конрад, всего после двух встреч со мной, на запруженной народом площади и в музее, решить, что хочет провести со мной всю оставшуюся жизнь?! Почему остальные уверены, что у нас с ним все получится?
Все это очень странно.
В оригинале разница более существенная: «сhef» и «cook»
========== "34" ==========
2 июня
Вчера ночью, а, может, сегодня — было очень поздно, когда он вернулся домой — я проснулся, разбуженный слабым шумом в спальне. Конрад неподвижно сидел у окна, уставившись на кровать. Я сел, пытаясь успокоиться — его почти бесшумное появление стало для меня полной неожиданностью.
— Извини, что разбудил. Пойду в другую комнату, — тихо сказал он, поднимаясь с дивана.
— Нет, пожалуйста, останься. Я просто не ожидал, вот и все. Что ты тут сидишь? — с меня слетел сон.
— Смотрел, как ты спишь, и думал, — смущенно сказал он, словно ребенок, которого поймали за воровством конфет.
— Забирайся сюда, ты, наверное, устал… Когда ты вернулся?
— Несколько часов назад.
— Снимай пиджак и туфли, или завтра тебе придется слушать ворчание Фридриха, — мягко сказал я, двигаясь, чтобы освободить ему место. Он быстро сбросил одежду и лег со своей стороны постели, не прикасаясь ко мне. Я протянул руку и погладил его по щеке; он с наслаждением прикрыл глаза, словно огромный кот.
— Почему ты ничего не рассказал мне про Лозанну? — спросил я, воспользовавшись его расслабленным состоянием. Захваченный врасплох, он взглянул на меня и сразу же отвернулся, но я уловил виноватое выражение его глаз. — Пожалуйста, ответь мне.
— Мари Амели была мне как дочь. Я решил промолчать и дать ей возможность подружиться с тобой. Еще раз начать с чистого листа.
— Ты ставишь ей в вину смерть твоего друга?
— Нет. Это — нет. Мы сами решаем, как поступить, и должны пожинать плоды наших решений. Меня беспокоит то, что она твердо вознамерилась стоять у меня на пути и конфликтовать с собственным отцом. Я долго закрывал на это глаза. Но теперь мне придется считать ее своим врагом.
— Сочувствую, — я потянулся и поцеловал его в лоб.
— Я допустил ошибку — не поверил своему первому впечатлению о ней. Она опасна и, подобно мне, ни перед чем не остановится, чтобы получить желаемое. Иногда я думал, или лучше сказать, мечтал, чтобы она была, как ты — самоотверженной и добросердечной. Я почти убил тебя своей неосторожностью.
— Ш-ш-ш, это не неосторожность, Конрад. Почему ты так боишься любить людей и прощать их? Если она была тебе как дочь, вполне понятно, что ты хотел дать ей второй шанс, — прошептал я, прижимая его голову к своей груди. — Хорошо бы, чтобы в следующий раз ты меня предупреждал. И вообще, ты мог бы больше мне доверять — я не ребенок и не идиот, даже если не такой умный, как ты.
— Ты умен, просто еще совсем зеленый.
— Если ты ничего не будешь мне говорить, как я смогу понять мотивы, стоящие за твоими поступками? Ты понимаешь, как я себя чувствую каждый раз, когда ты отдаешь приказ, словно какой-то король?
Он хихикнул:
— Виноват, но ничего не могу поделать.
В ответ я ущипнул его, а он взял мою руку и ласково поцеловал ее. Я сделал то же самое, и он обнял меня. Так мы и лежали.
— Кое в чем ты был прав, — полушутя заметил я. — Фридрих еще ужасней тебя, когда он кого-нибудь отчитывает.
— Знаю, — он с интересом поднял бровь. — Я всегда даю тебе ценные советы. В чем состоял проступок?
— Отказался доедать овощи, — сказал я, вспоминая эпическую ссору с Фридрихом, которая заставила меня почувствовать себя пятилетним.
— Тяжкое преступление. Радуйся, что не получил ложкой по лбу, как я когда-то, — пробормотал он, пожимая плечами.
— Прости, что?
