— Фридрих заботится обо мне с четырехлетнего возраста. Отец нанял его в качестве моего наставника после няни, а он обращался с воспитанниками в лучших традициях иезуитских школ. Ты должен понять — Фридрих родился во время войны, когда не хватало еды, и деньги были бесполезны, неважно, сколько их у тебя. Продовольственные карточки для всех. Ему было двадцать два, когда он появился в этом доме, энергичный и с девизом: «Прежде чем приказывать, сначала ты должен научиться подчиняться».
— Значит, он работает на тебя уже сорок лет?
Ничего себе!
— Почти. Он преподавал в Иезуитском ордене, но искал работу получше, чтобы помогать матери. С тринадцати лет он жил в монастыре в Баварии, и к тому времени, когда достался мне, уже имел опыт работы учителем.
— Я думал, у тебя были приглашенные учителя.
— Были, но отвечал за меня Фридрих. Мне приходилось по нескольку раз переписывать домашнюю работу, чтобы она ему понравилась. Все должно было быть идеально, никак не меньше. Закрытая школа, куда я потом ходил, показалась мне летним лагерем по сравнению с его муштрой. Он перестал меня строить, только когда умер мой отец. Практически Фридрих мне его заменил. Не конфликтуй с ним — последствия тебе не понравятся. Я знаю, о чем говорю.
— Верю тебе на слово. Что еще я не должен делать?
— Сотни вещей, но с годами он стал немного мягче. И на пенсию уходить пока не планирует, — усмехнулся Конрад.
Я улыбнулся, придвинулся к нему ближе и закрыл глаза.
========== "35" ==========
20 августа
Лето на исходе. Мне стало значительно лучше, но пока я мало на что способен, и предыдущие два месяца провел в безделье. Доктор оказался прав, но я не собираюсь доставлять ему удовольствие, признав, что он знал, о чем говорит: при малейшем усилии я до сих пор чувствую, как на меня сразу наваливается усталость.
То, что мы с Конрадом заключили перемирие, мне очень помогло. Напряжение между нами исчезло, и мы начали заново. Теперь я немного лучше понимаю его. У него противоречивый сложный характер, и как только ты подумал, что разгадал его, он делает неожиданный финт, и ты снова в растерянности. Иногда он ведет себя со мной, словно ребенок, в то время как с другими он эдакий Макиавелли — холодный, расчетливый и беспощадный, а порой он опекает меня, как отец — хотя он с этим категорически не согласен.
У нас установилось что-то вроде распорядка дня. Он встает в шесть утра — представьте себе, в шесть! — и сразу исчезает на тренировку до половины восьмого, после чего собирается и уезжает на работу. До обеда я занимаюсь немецким, а во второй половине дня делаю домашнее задание, гуляю, рисую, читаю или вожусь с Мопси. Алексей стал моей тенью, и, честно говоря, именно поэтому я еще не сошел с ума от вынужденного заточения в этом доме. В семь Конрад возвращается и посвящает остаток вечера мне — мы разговариваем или смотрим вместе кино. Сейчас мы напоминаем старую семейную пару, но он не жалуется и не упрекает меня.
Он реже уезжает и меньше приносит домой деловых бумаг.
В начале июля доктор ван Хорн разрешил мне один раз в неделю брать урок живописи. Секс по-прежнему запрещен.
Я вышел из себя, когда мастер Остерманн спросил, как у меня продвигается со слоном. У него на глазах я демонстративно выкинул фигурку в мусор и вульгарно заорал, что мне надоело медитировать на это синее убожество, и я лучше буду рисовать плохо, но по-своему, чем терпеть его поддельную дзен-буддистскую мудрость.
Старик рассмеялся мне в лицо, нарушив тяжелую тишину в студии, где в тот момент рисовали другие его ученицы. Я не горжусь этим моментом.
— Наконец-то ты решился сказать то, что думаешь. Может, из тебя еще выйдет толк! Бери бумагу и работай.
— Что мне делать? — озадаченно спросил я.
— Откуда мне знать… Делай, что хочешь. Мы поработаем над твоей техникой, но остальной путь ты должен пройти сам.
Я долго сидел, как идиот, перед мольбертом, пока другие трудились над своими работами. В итоге, не желая бесцельно тратить время, я начал рисовать окно противоположного здания. Остерманн чуть не довел меня до сердечного приступа, когда незаметно подкрался сзади и гаркнул:
— Уже лучше. Я начал находить в этом рисунке что-то твое личное. Взгляни сюда: ты немного изменил перспективу и пропорции, словно все это видит воробей, который, кстати, выглядит немного потрепанным.
— Он искупался в пыли на улице, — пробормотал я.
— Как раз то, что тебе нужно пытаться достичь. Придать жизни тому, что ты рисуешь и заставить зрителя увидеть в этом чудо. Только и всего. Забудь о том, чтобы делать все идеально. Это вообще не нужно. Я сохраню для тебя слоника на случай, если ты вернешься к старым привычкам.
— Это вряд ли — я воспользуюсь молотком, — серьезно пообещал я.
— В следующий раз принеси все, что ты сделал за это время. Мы посмотрим, куда двигаться дальше. Возможно, тебе пора начать писать маслом. Это заставит тебя работать медленней и думать, прежде чем что-то сделать.
