— Одна из твоих лучших работ. У меня нет слов. С одной стороны, вода и отражающиеся в ней ивы выглядят мирно и невинно, но в то же время листья на деревьях, кажется, вот-вот чувственно задрожат, и ты почувствуешь ветерок. Это не просто пейзаж, — медленно проговорил он.
— Ну, в тот день ты тоже не был святым, — я покраснел, вспомнив наш первый поцелуй.
— Это прекрасный подарок. Спасибо, — он нежно поцеловал меня. — Он совершенно точно пойдет в мой офис.
— Рад, что тебе понравилось. Но у тебя там висят хорошие картины.
— Это решено. Остерманн может жаловаться, сколько хочет… Сейчас моя очередь, — он вручил мне папку.
Внутри лежала купчая на недвижимость, составленная на испанском.
— Что это? — спросил я, не будучи уверенным, что действительно хочу знать.
— Думаю, купчая на сельский дом в Аргентине. Ла Канделарию. Я хочу, чтобы он был твой. Ведь тебе там очень нравится.
— Конрад, это слишком. Целое поместье! — я был ошеломлен.
— Не все, только дом и сад. А земля была объединена с участками, которые мы выкупили у соседей, и сейчас Долленберг энергично засаживает ее соей, словно завтра наступит конец света. Мои растения — твои новые соседи. Если дом слишком большой, ты всегда можешь пригласить в гости меня.
========== "5" ==========
Я до сих пор в шоке. Такой дом слишком велик для подарка. Конрад сказал, что дарит его больше для собственного спокойствия; он хочет быть уверенным, что я буду обеспечен, если с ним что-нибудь случится; для его состояния это — мелочь, и это всего лишь дом, а не земля, которая, кстати сказать, за последний год увеличилась в цене на двадцать процентов.
— Гунтрам, все очень просто: тебе понравилось там, и мне захотелось тебе его подарить. Пожалуйста, не отказывайся, — он почти умолял.
— Это больше, чем слон, — сказал я, все еще сомневаясь, могу ли принять такой подарок.
— В следующем году мы останемся дома, и ты получишь слона. Он будет гонять соседей, — очень серьезно отвел Конрад.
— У тебя нет соседей! — я рассмеялся, позабавленный его идеей.
— Кто-то же должен заниматься травой, — весело добавил он и поцеловал меня. — На днях мы улетаем в Лондон, и там ты подпишешь последние документы. Вместе с домом ты «наследуешь» смотрителя и его жену.
Вот так я стал обладателем огромного дома в Аргентине. Понятия не имею, что с ним делать.
В полдень Конрад решил пойти на рождественский обед в ресторан отеля. Я бы лучше остался в постели, но он настаивал.
Мы сели у окна в роскошно декорированном зале. Едва мы приступили к еде, высокая, прекрасно одетая светловолосая женщина лет шестидесяти с потрясающими карими глазами подошла к нашему столу и весело сказала:
— Конрад, что я вижу! Ты наконец выбрался из своего банка!
Мы немедленно встали; Конрад незаметно сделал знак метрдотелю, чтобы принесли еще один стул.
— Моя дорогая Тита, какое удовольствие видеть тебя все такой же жизнерадостной, — сказал он, целуя ей руку. — Присоединишься к нам?
— Очень бы хотелось, дорогой, но я должна встретиться со своей падчерицей. Разве что выпью один бокал с тобой и твоим другом…
— Прошу прощения. Тита, это Гунтрам де Лиль, француз, но из пампасов. Софи Мари Ольштын, мой бесценный друг.
— Как поживаете, мадам? — поприветствовал я ее, коротко пожав руку.
— Старый друг. Можешь так и говорить, Конрад, — пошутила она. — Привет, Гунтрам. Со мной не обязательно держаться так формально.
Она подсела к нам, и Конрад заказал для нее шампанского.
— Поговорим о тебе, — мелодично сказала она мне. — Чем ты занимаешься, дорогой?
— Изучаю экономику в Цюрихе.
— Гунтрам также посещает уроки мастера Остерманна, — добавил Конрад.
— Остерманна? Должно быть, у тебя настоящий талант, если он согласился заниматься с тобой. Он уже несколько лет не берет учеников, сколько бы денег ему ни предлагали. Остерманн — один из лучших экспертов по средневековому европейскому искусству и импрессионизму и пополнил коллекции многих музеев.
— Боюсь, что он изменил своим привычкам. Сейчас у него в студии занимаются несколько учениц.
Она засмеялась.
— Все еще одержим идеей найти очень богатую вдову, чтобы содержала его в старости? Человеку уже за семьдесят! Пора бы угомониться.
— Надежда умирает последней, — улыбнулся Конрад. — То, что он принял Гунтрама, посмотрев его работы, стало сюрпризом даже для меня. Я еще раз убедился, что все-таки разбираюсь в искусстве.
— Я обязательно должна их увидеть. Может быть, я навещу тебя, Конрад?
— В любое время. Мой дом всегда открыт для тебя. Ты будешь принимать участие в аукционе Писарро в феврале?
Они какое-то время говорили о рынке предметов искусства, жалуясь на «русское вторжение», от которого в Лондоне взлетели цены.
— Мне жаль, но я должна бежать, если хочу вовремя встретиться с падчерицей. Было приятно познакомиться, Гунтрам. Можешь навестить меня в Женеве в любое время. Конрад, ты выглядишь лучше, чем обычно.
Мы снова встали. Она поцеловала меня в щеку, и это ничуть не расстроило Конрада, наоборот, он забавлялся, видя мое смущение из-за того, что со мной обошлись, как с ребенком.
— Тебе стоит побывать у нее в Женеве. Антонов может тебя отвезти.
