— Я смотрю, Алексей тебя хорошо проинструктировал, — сухо сказал я. — Не разбуди ребенка.
— Так да или нет?
— Нет, я забыл. Сейчас приму, — расстроено ответил я и пошел в свою комнату за лекарствами. Когда я вернулся, Хайндрик был еще в гостиной.
— Не забывай о них. Я не хочу потом везти тебя в больницу. У меня нет такой квалификации, как у Алексея.
— Не беспокойся, в твою смену я не умру.
— Это хорошо. Смотри, не переутомляйся с ребенком.
— Ты все время собираешься изображать наседку? Мне казалось, до этого ты не получил это место из-за того, что слишком молод.
— Между прочим, я на десять лет старше тебя. Алексей Григорьевич приглядывал за тобой только потому, что герцог хотел кого-то с навыками оказания медицинской помощи, а ты был очень болен. Я вполне способен выполнять обязанности по твоей охране. А сейчас доедай и отдохни немного.
— Хорошо, Хайндрик.
От сверхопекающего русского к такому же шведу. Жизнь несправедлива.
В четыре малыш решил, что с него довольно спать, и с гуканьем проснулся. Кажется, он постоянно находится в хорошем настроении. Я стал играть с ним на полу.
— Гунтрам, ты ничего не хочешь мне рассказать? — неожиданно услышал я глубокий голос Конрада. Он стоял в дверях, показывая на Хуана Игнасио. Я засмеялся и, взяв ребенка на руки, поднялся с ковра.
— Хуан Игнасио, разреши представить тебе Конрада фон Линторффа, — торжественно сказал я, а малыш что-то пролопотал.
— Он очень забавный, — сказал Конрад, погладив его по голове. — Где ты его взял?
— Это еще один Долленберг. Хуану пришлось выйти на работу, матери тоже, отец под твоей железной пятой, а няня уехала во Францию. Его оставили со мной до пяти, потом за ним придут его мать и Хуан.
— Он выглядит вполне счастливым в твоей компании, — серьезно заметил Конрад.
— Не ревнуй. Ты всегда будешь для меня самым важным, — улыбнулся я.
— Я не об этом. Ты нравишься детям. Раз они скоро придут, пойду, переоденусь во что-нибудь менее формальное. Скажи Хансону, что к чаю будут четверо, и если мать захочет переодеть ребенка, ей надо предоставить одну из гостевых комнат наверху.
И он ушел, снова оставив меня одного с беспокойным малышом, жаждущим, чтобы его развлекли. С Хуаном Игнасио на руках я отправился на кухню передать Хансону (я предположил, что это дворецкий) распоряжение Конрада.
Хуан и его невестка, Лусиана, к счастью, пришли, как обещали. Слава Богу! Я отдал малыша матери, симпатичной блондинке лет двадцати пяти, и проводил ее в гостевую комнату.
— Гунтрам, как ты думаешь, можно мне осмотреть дом? — спросила она, переодевая ребенка гораздо ловчее, чем я. Хуан Игнасио довольно улыбался своей мамочке.
— Я спрошу Конрада, когда он выйдет. Думаю, проблемы не будет. Тебе здесь нравится?
— Этот дом был в моем учебнике по истории. Прекрасный образчик раннего георгианского периода. За такой холл можно умереть, а в комнате я заметила восхитительный столик, — торопливо объяснила она. — Мой русский клиент сначала нацелился на этот дом, но люди из Сотбис*** получили от ворот поворот, когда попытались договориться о его покупке, хотя предлагались очень хорошие деньги. Много выше рыночной цены. В итоге русский поселился в огромном доме в Кенсингтоне.
— Дело в том, что деньги для герцога не имеют решающего значения, главное — власть. Быть «выкинутым из собственного дома» неприемлемо. У твоего русского не было никаких шансов. Это он — тот самый знаменитый клиент, который покупает мои работы?
— Да.
— Как вообще он их увидел? Я так и не понял.
— Я стажировалась в новом филиале Кристис в Буэнос-Айресе. Риэлторское подразделение располагалось по соседству, у нас был общий офис. Русский приехал в середине двухтысячного года, чтобы присмотреть большой загородный дом в Патагонии, рядом с Эль-Калафате. Его фамилия Обломов. Он увидел один из твоих рисунков у меня в офисе и влюбился в него. Хотел купить его прямо там, но я не могла продать — он принадлежит Пабло. Поскольку муж собирался продавать Ла Канделарию, мы договорились, что Обломов приедет к нам туда. Дом ему понравился, и он был готов его купить, но Пабло не продал, так как русский не собирался оставлять персонал. Он очень настаивал, и после долгих обсуждений мы договорились уступить ему несколько твоих неоконченных набросков и старых рисунков. В течение всего 2001 года я пыталась с тобой связаться, но безрезультатно. Потом русский купил лондонский дом, поселился там и захотел его декорировать в «пампа-стиле», как в Буэнос-Айресе. Он несколько раз предлагал мне этим заняться, и после рождения ребенка я согласилась. И теперь мне очень нужны твои работы — чем больше, тем лучше. Ему нравится почти все, что выходит из-под твоей руки.
— Я польщен. Надеюсь, он потом не пожалеет, — улыбнулся я.
— Те шесть, которые ты мне прислал в середине ноября, были проданы за 28 000 фунтов (после вычета налогов и расходов). У меня для тебя чек на 16 800 фунтов.
— Сколько же ты содрала с бедняги?
