— Конрад, ты сам себя слышишь?! Ты правда собираешься проверять всех студентов? И людей, которые всего лишь покупают у меня рисунки и всегда без возражений платят? Между прочим, Лусиана уже полгода работает в доме этого русского! — раздражено сказал я.
— Что Долленберг позволяет своей жене — не моя забота. Если русский хочет встретиться, пусть напишет тебе письмо, и тогда посмотрим.
Боже! Он что, сейчас цитирует придворный протокол Габсбургов?!
— Никто уже давно так не делает! — в отчаянии крикнул я. — Будь доволен, что он попросил о встрече, а не мой номер ICQ, чтобы поболтать!
— В моем окружении вещи делаются именно так.
— Как он может знать, кто ты, если он даже не знает, сколько мне лет?
— Ты хочешь сказать, что эта женщина еще не посвятила его в твою историю? — он презрительно рассмеялся. — Насколько я могу судить, все это может оказаться весьма хитроумной ловушкой.
— Мои работы приглянулись ему в середине двухтысячного года, тогда тебя в моей жизни еще не было! Ты, случайно, не ревнуешь? Или это означает, что ты на самом деле не веришь, что мои рисунки могут кому-то нравиться?
— Гунтрам, ты прекрасно знаешь, что я восхищаюсь твоими работами, поэтому некрасиво с твоей стороны так говорить. Я всего лишь осторожен — как всегда. Ты слишком наивен, чтобы о себе позаботиться, — твердо сказал он.
— Приношу извинения за то, что сказал. Я не хотел тебя оскорбить, — успокаивающе ответил я.
Мы только что закончили один спор, и сейчас снова начнем ругаться? Лучше я ему немного уступлю. В таком его состоянии мы можем закончить очень плохо, сильно пожалев потом о том, что сказали или сделали. Кажется, мои извинения его немного успокоили.
— Котенок, ты тоже прости за то, что я накричал на тебя, но, пойми, все, что я делаю, это ради твоего блага. Ты слишком доверяешь людям.
— Тяжело понять твои мотивы — ты никогда ничего не говоришь, — пробормотал я, поудобнее устраиваясь в его руках. Он крепче обнял меня.
— Тебе не стоит волноваться о том, не почувствует ли этот человек себя оскорбленным из-за твоего отказа встретиться. Когда ты станешь известен, у тебя будет множество покупателей. Остерманн один из лучших и уважаемых критиков, и ему нравятся твои работы. Твое участие в этой выставке — его способ поддержать тебя. Никто не ожидает, что ты примешь в ней участие, даже после года обучения под его патронажем, но он считает, что ты можешь выставить три своих произведения. Если жена Долленберга хочет зарабатывать на продаже твоих работ, она должна уяснить, что ты — не бедный художник, который готов на все, чтобы заработать.
— Ладно, я скажу ей, чтобы она передала этому русскому приглашение на выставку. Почему мы вечно ругаемся?
— Мы не ругаемся. Просто не сошлись во мнениях. Но лучше перейдем к завершающей части — я люблю ее больше всего, — шепнул он мне, опрокидывая меня спиной на матрас и медленно забираясь сверху. Наклонив голову, он осторожно коснулся моих губ, проверяя, как я к этому отнесусь.
Я засмеялся и ответил на поцелуй, осторожно обведя языком его нижнюю губу. Он довольно зарычал и впился в меня, орудуя языком во рту, отчего я лишь мог глухо мычать от удовольствия.
— Ты сегодня очень нетерпелив, моя любовь.
— Кто бы говорил! Заткнись и делай свое дело, — приказал я, имитируя его властный тон; обвил его шею руками, прижал к себе, одновременно притираясь пахом к паху. Нога сама по себе устроилась на его бедре, и я повернул подбородок, чтобы Конраду было удобней меня целовать. Он сразу же оставил в покое мой рот и занялся шеей: нежно и благоговейно целовал и трогал ее языком, посылая волны удовольствия по всему телу. Затем его язык переместился к моему уху, и он потерся там носом, а потом прикусил мочку, не причиняя боли, но заставив меня сходить с ума от желания.
Конрад отстранился, чтобы снять пижамную куртку и штаны. Я заинтересованно следил за этим зрелищем, сидя на кровати и расстегивая свою одежду дрожащими пальцами. Взгляд прикипел к его мощной фигуре, во рту внезапно пересохло. Я облизал сухие губы, всем существом чувствуя напряжение, повисшее между нами.
Он прыгнул на кровать, сорвал с меня штаны и стал жадно покрывать тело поцелуями. Извиваясь под ним, я пробормотал:
— Полегче, Конрад. Мне всё же хотелось бы дожить до двадцати двух…
Он на секунду замер и снова принялся меня целовать, но уже не в таком бешеном темпе.
Стиснув ладонью его член, я начал медленно, но уверенно двигать рукой. Он не остался в долгу, отчего мое сердце бешено забилось, а мозги окутало плотной пеленой желания. Я взглянул на него, безмолвно умоляя взять меня.
Он позаботился о том, чтобы растянуть меня, а потом одним решительным движением вошел внутрь. Его толчки были часты и напористы, но вместе с тем не грубы. Он пронзал меня, доводя до безумия. Движения пальцев на моем члене вторили толчкам его члена, и вскоре мы одновременно кончили.
Мы в обнимку перекатились по постели, Конрад затащил на себя, не переставая покрывать мое лицо поцелуями. Я удовлетворенно вздохнул, поудобнее устраиваясь на его груди.
