Я засмеялся. Похоже, он до сих пор не признает ценность подлинного искусства.
— Может, позавтракаем?
— Почему ты не накидываешься на меня?
Обычно он ведет себя не так. По идее, сейчас нам полагается страстно заняться любовью.
— Потому что если мы начнем, мы не управимся до заката. Но вечером ты будешь моим, — он горячо поцеловал меня, его язык приласкал мои губы, просясь внутрь. Я игриво приоткрыл рот, впуская его. Он так увлекся поцелуем, что не заметил, что я заставил его лечь на постель. Я устроился сверху, не прерывая поцелуя. Вот теперь ты не сбежишь, Конрад. Ты сейчас там, где должен быть.
Моя победа была недолгой. Он внезапно дернулся, и я потерял равновесие. Менее чем за секунду Конрад оказался сверху, припечатав меня своим телом и крепко прижав руки к матрасу.
— Strolch! (Плут). Это у тебя не пройдет. Ну-ка вставай. Сейчас же, — сказал он полуигриво, полустрого.
— Я не могу. Ты лежишь на мне, — сказал я, собрав остатки достоинства.
Он издал сухой смешок и, снова пробормотав «Strolch» , отпустил меня. Забудь про это слово, оно мне не нравится. Он отправился в душ, а я посмотрел на часы. 12:30! Мы так долго спали? Я вылез из постели и воспользовался другой ванной комнатой.
Одевшись, я попросил дворецкого накрыть нам завтрак (извини, Конрад, никаких атак на нашу говядину до вечера) и пошел в столовую, обнаружив там Конрада, читающего Argentinisches Tageblatt,* мелкую местную газету на немецком языке.
— Где ты ее взял? — спросил я, садясь на свое обычное место справа от него.
— Кстати, она не так уж и плоха. Я хотел понять, как некоторые из нас выживают здесь, сохранив при этом психическое здоровье, — ответил он, не поднимая глаз от газеты. Он читал статью о местных социальных организациях и кооперативах, учрежденных после того, как новое правительство экспроприировало закрытые и заброшенные фабрики, чтобы передать их бывшим рабочим коллективам. Не самая подходящая новость для утреннего чтения банкира.
— У тебя вообще когда-нибудь бывают каникулы?
В это время пришел дворецкий с двумя официантами, и они стали накрывать на стол, расставляя еду.
— Недавно я отклонил приглашение встретиться с лидерами партии большинства. Nur Kaffee bitte.**
Конрад, они здесь говорят только по-английски или по-испански, собирался сказать я ему.
— Jawohl, mein Herzog.***
Великолепно. Он не только нашел здесь немецкую газету, но и немецкоговорящего дворецкого! И ты еще смеешь на нас жаловаться! Я услышал, как он распорядился, чтобы мои вещи перенесли в его спальню.
— Я взял на себя смелость позвонить твоей бывшей учительнице, Аннелизе. Она согласилась встретиться с нами в пять часов и попить чай. Здесь. В будни у нее работа. В половине четвертого у меня встреча с Майером. А ты можешь погулять с Хольгерсеном и вернуться где-нибудь в четыре.
Я так и знал! У него были тайные причины сбежать из постели! Я-то думал, что он хочет поиграть в туриста вместе со мной. Ну ладно, мы посмотрим вечером, захочу ли я вообще с тобой играть! Я сладко ему улыбнулся и вздохнул. Конрад посмотрел на меня с подозрением.
— Если хочешь, — добавил он.
— Замечательно. Я пойду с Хайндриком гулять, если тебе так удобнее.
— Очень хорошо. Это будет очень нудная встреча. Нам придется свернуть некоторые инвестиционные проекты. Майер хочет как можно скорее вернуться в Сан-Паулу.
— Всё уже решено? — удивленно спросил я. Он же только полчаса назад спрашивал мое мнение.
— Да. Здесь небезопасно. Я установлю трехлетний срок для продажи сельхозугодий. Коровы и соя — это не мой стиль. Я предпочитаю финансы и промышленность.
— А что с Долленбергом? Ты его уволишь?
— Нет. Он лоялен нам и разобрался с тем, почему его жена работала на Репина. Он либо останется на своем месте в Лондоне, либо поедет в Сан-Паулу с Майером.
— Конрад, нельзя его винить за то, что случилось с Репиным! Он же даже отказался продавать ему мои рисунки!
— Я и не виню. Именно поэтому он до сих пор с нами, — ответил Конрад, занявшись маленькими шатобрианами, которые поставил перед ним дворецкий. — Я попросил Майера присоединиться к нам.
Я оставил тебя всего на двадцать минут, и ты уже организовал мой день, назначил деловую встречу, нашел немецко-аргентинскую газету, велел перенести мои вещи к себе, изменил мой заказ, и, скорее всего, успел сделать еще что-то, о чем я скоро узнаю.
Я решил заняться своим чаем и сэндвичем с лососиной.
Через несколько минут пришел Майер в неформальной одежде, с лэптопом и портфелем, набитым бумагами, который он положил на стул, и вежливо нас поприветствовал. Они с Конрадом заговорили по-немецки, и мне приходилось прилагать усилия, чтобы понимать их быструю речь. В конце концов я сдался. Появился Хайндрик, но за стол не сел, а встал у дверей. Я извинился и ушел с ним.
У него с собой был путеводитель по Буэнос-Айресу.
— Раз уж мне приходится тебя выгуливать, то лучше заранее знать, где.
— Хайндрик, я прожил в этом городе пятнадцать лет. Поверь мне, я знаю, на какой автобус садиться.
— Автобус? — он вылупился в ответ, словно у меня отросли рога.
— Или метро.
