— Интересно получается, господа. Меня — того, кто никогда никому не сказал ни слова из того, что слышал здесь — обвинили в измене. А эта женщина свободно снабжает журналистов информацией. Да, господа, первой ко мне с запиской от нее подошла именно журналистка из той группы, Линда Харрис, — сказал я.
Мне было все равно, если я своими словами отправлю ведьму на костер. Она желала мне смерти и разрушила мою душу.
Они с беспокойством переглянулись.
— По словам принцессы, мой покойный дядя Роже сотрудничал с ними последние десять лет, а теперь его дело продолжает она. Марианна фон Лихтенштайн жаждет уничтожить ваше драгоценное общество, и у нее до сих пор есть связи в Ордене, поскольку она без проблем выяснила, что я назначен консортом. Как обычно, вы ищите утечку там, где ее нет, и не замечаете огромную трещину в своей собственной структуре.
— Итак, Гунтрам, я предлагаю тебе временное прекращение сожительства. В свою очередь, ты соглашаешься присматривать за детьми. Они полюбили тебя, и им тебя не хватает.
— Я не заинтересован в проживании под одной крышей с убийцей моего отца.
— Я не имею к этому отношения — ты читал письмо. Если хочешь, можешь переехать в детское крыло.
— Нет, я хочу жить отдельно. Я буду каждый день приезжать и заниматься с ними.
— Это неприемлемо. Ты будешь жить под моей опекой и защитой — как я поклялся твоему покойному отцу. Отдельное проживание — это огромный риск. И ты продолжишь свое обучение, я настаиваю на этом, — царственным тоном холодно объявил он.
— Теперь что касается твоего нового статуса, Гунтрам, — вмешался Фердинанд, прежде чем я успел сказать, что именно Линторфф может сделать со своей защитой, опекой и клятвами. — Его Светлость решил оставить тебя наставником детей. Ты будешь получать ежемесячное вознаграждение в размере четырех тысяч франков и продолжишь посещать университет. Фонд на твое образование остается как есть. Также герцог будет оплачивать твои медицинские расходы.
— Мне не нужны ваши грязные деньги. Я найду способ содержать себя.
— Чушь! У тебя не останется времени на наших детей.
— Твоих детей. Они никогда не были моими. Я люблю их, как своих, но они не мои.
— Как скажешь. Еще условие: мы никогда не будем спорить или ссориться в их присутствии. Я не хочу, чтобы их жизни были разрушены подобно моей.
— Вы не можете заставить меня изображать то, чего уже больше нет! Я не буду ругаться с вами, но и демонстрировать любовь не стану. Только уважение к работодателю, герцог.
— Гунтрам, это неразумно, — заныл Фердинанд. — Ты не слуга! Ты часть семьи Конрада! Что дальше?! Станешь есть на кухне с уборщицами и пользоваться черным входом?
— Разумеется, с герцогом обедать я не буду! Я не считаю себя частью его семьи. Моей семьи больше нет! — я начал терять терпение.
— Фердинанд, оставь его. Гунтрам до сих пор расстроен новостями. Он может есть в детском крыле с малышами или со мной, если захочет. Гунтрам, сегодня вечером ты возвращаешься со мной домой, и я больше не желаю спорить. Я сожалею, что тебя проинформировали таким бестактным образом, и что это сделала женщина, которая жаждет моего падения и твоей смерти из-за того, что у тебя есть титул, которого она лишилась из-за своей собственной злобы.
— Я до сих пор не услышал ваши извинения за участь, постигшую мою семью, — сказал я скорее себе, чем ему. У меня всё никак в голове не укладывалось то, что он не считает себя виноватым. Он всего лишь жалел, что попался!
— Тут не за что извиняться. Они играли и проиграли. Все они знали, что стоит на кону. Я лишь жалею о том, что причинил тебе боль, не рассказав о моих отношениях с этим человеком раньше. Я всегда был тебе верен и безоговорочно любил, несмотря на все испытания, через которые мы вместе прошли. Я назвал тебя своим Консортом в доказательство моей любви и верности — чего я никогда не делал для Роже. Ты сохранишь свой титул, и точка.
— Вы не можете требовать того, чего больше не существует. Я остаюсь только из-за детей. Однако, помня наши прошлые чувства друг к другу, я буду относиться к вам с уважением, подобающим их отцу. Но я больше не ваш Консорт.
— В таком случае мы договорились. Собери свои вещи. Через час поедем домой.
— Как скажете, сир, — тихо ответил я, борясь со слезами, наворачивающимися на глаза. Были ли это слезы ярости, отчаяния или ненависти, не знаю. Я встал из-за стола и пошел к двери. Выйдя из комнаты и закрыв за собой, я был вынужден привалиться к деревянному косяку — сил совсем не осталось, мне было трудно дышать.
— Проклятье, Конрад, все это очень плохо. Отпусти ты мальчика, Христа ради! Он ведь считает тебя виновным в смерти своего отца! Ты погубишь его! — услышал я умоляющий голос Фердинанда.
