— Если честно, то я вообще не уверен, что я по этой части. Подожди, дай договорить! В школе я никогда не чувствовал потребности разглядывать мальчиков в бассейне и не пускал слюни в мужской раздевалке. Я и сейчас думаю, что женское тело гораздо красивее мужского. Мысль о том, чтобы лизаться с другим парнем, вызывает у меня тошноту.
— А когда я поцеловал тебя в первый раз, на Торчелло, что ты чувствовал? Отвращение?
— Нет, что ты, это было здорово… и казалось совершенно естественным, но я все равно этого не понимаю, правда. Ты — единственный, кого мне нравится целовать, — медленно проговорил я, пристроив голову у него на плече.
Он погладил меня по голове, зарылся в волосы и прошептал на ухо:
— Тогда я счастлив. Любовь — всегда любовь, невзирая на пол. Когда влюбляешься, остальной мир перестает существовать, и у тебя остается единственное желание — принадлежать любимому человеку. То, что ты уже так относишься ко мне, сулит нам прекрасное будущее.
— Ты чувствуешь ко мне то же самое? Я боюсь, что все твои заявления — всего лишь слова. Наверняка, есть сотни претендентов на твое внимание, гораздо лучше меня.
Я не ожидал, что он рассмеется в ответ, и мне стало больно.
— Мой милый Maus, не стану отрицать, что многие ищут моего внимания, в основном из-за денег, но по правде говоря, это мне нужно беспокоиться, что ты найдешь себе кого-то получше. Придется всё время быть начеку и отгонять от тебя девиц. Такие лица, как твое, толкают людей на безумства. — Он усмехнулся и добавил: — Договорились, я не буду целоваться на публике, но ты должен понять, что мой персонал — это не посторонние.
— Конрад, ты не мог бы быть не таким напористым? Не командовать мною, — надо воспользоваться его уступчивым настроением.
— Я привык, что меня слушаются, и если прошу тебя что-то сделать, то это из лучших побуждений. Я опытнее тебя и буду очень расстроен, если с тобой случится что-нибудь плохое. Но я постараюсь прислушиваться к твоим возражениям, если тебе так легче.
Не совсем то, что я хотел бы от него услышать, но на первое время, наверное, этого достаточно. Задумавшись, я отвлекся, и он, ухватив меня за подбородок, повернул мою голову к себе и очень напряженно спросил:
— Ты даешь слово уважать и соблюдать правила, о которых мы говорили раньше?
— Да.
— Ты обещаешь в точности исполнять то, что тебе скажет Фердинанд и его люди?
— Почему я должен ещё и их слушаться?
Он не ответил. Я бросил быстрый взгляд на его лицо. Ой.
— Ладно, — проворчал я. Теперь и эти гориллы будут мною командовать…
— Гунтрам, все не так уж плохо. Они — вполне адекватные люди, когда захотят, — сказал Конрад, шутливо ткнув меня пальцем под ребра. Я оттолкнул руку, а он поймал мою ладонь и поцеловал ее, ослепительно улыбнувшись, и я улыбнулся в ответ, спрыгивая с его колен.
— Когда приедет сенатор, я хочу, чтобы ты молчал. Не вмешивайся в разговор, не реагируй, даже если она скажет что-нибудь оскорбительное. Отвечай, только если к тебе обратятся напрямую, — очень серьезно сказал Конрад, пристально глядя на меня. К нему вернулась его величавость и аура опасности, словно тот нежный мужчина, еще две минуты назад державший меня на коленях, никогда не существовал. — Нам с Гандини придется обсуждать с сенатором условия освобождения твоего «друга», и разговор будет малоприятным, так что, пожалуйста, когда я попрошу тебя, уходи в свою комнату или к Фердинанду. Это понятно?
Его убийственная серьезность ударила меня под дых, но я должен думать о Федерико. Если его адвокат намерен помогать, то, возможно, Фефо сможет выпутаться из неприятностей.
— Ты поможешь Федерико? — спросил я с надеждой.
— Я обещал тебе, что попробую, а я выполняю все свои обещания. Удастся нам что-нибудь сделать или нет, зависит от сенатора.
Я собирался спросить его, что он имеет в виду и что так тщательно обдумывает, но в комнату вбежал Гандини, не удосужившись даже постучаться или как-то еще предупредить о себе. Хорошо, что к тому времени я уже сидел в кресле, а не на коленях Конрада!
— Эта женщина невыносима! Теперь меня не удивляет, что в наши дни все жаждут аргентинской крови.
Потом он перешел на беглый немецкий, а я сидел молча, гадая, не покажусь ли им слишком грубым, если вернусь к чтению. Похоже, Гандини действительно встречал нашу благородную даму в аэропорту.
— Гунтрам, забирай свою книжку и ступай в гостиную. Нам еще тут долго говорить, — холодно сказал Конрад. Понятно, пора уходить. Я сунул книгу подмышку и кивнул Гандини.
Гостиная была грандиозна. Сказать о ней «впечатляющая» — значит, ничего не сказать. Огромные окна, выходящие на канал, потолок расписан в стиле барокко, как в Сан-Рокко, несколько больших папоротников по углам. Коричневые кожаные диваны, ковер во всю залу, французский мраморный камин с фигурками из серебра и слоновой кости, а на стенах несколько картин, написанных в манере, очень похожей на Мэри Кассатт.
