— Десять дней. Не больше.
— Мы не акции тут покупаем, — сухо заметил я. Он и ухом не повел. — Ладно, думаю, что сумею управиться за три недели, — я сделал умоляющие глаза. Как там Фридрих говорил? «Апеллируй к его великодушию»?
— Пятнадцать дней, и это окончательно, Гунтрам. Не испытывай моего терпения. Ты уедешь вместе со мной в понедельник, двадцать первого, а четвертого февраля вернешься в Цюрих. Я скажу Монике, чтобы все подготовила, — сердито сказал он, поднялся с постели и стал одеваться.
Я еще некоторое время лежал, пытаясь осознать, что сейчас произошло. Я, словно пятилетний ребенок, получил «разрешение» вернуться домой на каких-то жалких пятнадцать дней, взамен же должен все бросить и уехать за двенадцать тысяч километров от всего, что знал и к чему привык.
========== "17" ==========
21 января
Сегодня я уезжаю домой. Вечером!
Рано утром Конрад отбыл на частном самолете в Лондон. Предполагалось, что Михаэль отвезет меня в аэропорт и убедится, что я не пропустил свой рейс. Несмотря на мои протесты, Моника забронировала место в первом классе, и я немного нервничаю. Прилетел в Европу низкобюджетной авиакомпанией, а возвращаюсь, как принц.
Прошедшая неделя была странной. Весь следующий день после нашей «сделки» Конрад пребывал в плохом настроении. В пятницу он немного успокоился и вернулся из банка раньше, чтобы взять меня на концерт в Цюрих, и я был счастлив вырваться из замка и посмотреть город, пусть и в темноте.
После ужина мы отправились в роскошный отель в старом городе. Он сказал, что слишком устал, чтобы вести машину — хотя до замка ехать сорок минут, и можно было вызвать водителя — поэтому запланировал романтический вечер для нас. Думаю, что это его способ извиниться за свое нелепое поведение. Я был тронут, а его нежность напомнила дни, проведенные во Флоренции. Я снова поддался его обаянию.
Следующим утром он показал мне город и даже выдвинул сумасшедшее предложение сходить в зоопарк. Мы вернулись домой ближе к вечеру и остаток дня провели вместе. Он — читая кипу бумаг, я — положив голову ему на колени, почти засыпая.
— Гунтрам, обещай мне, что четвертого вернешься.
Опять начинается! Конрад, если бы я не знал тебя лучше, то подумал бы, что ты больной. Я вздохнул, чувствуя себя слишком усталым для очередного раунда.
— Обещаю. Я вернусь четвертого. А ты обещай, что в мое отсутствие не устроишь секс-вечеринку.
— Я буду по тебе скучать, — смущенно пробормотал он.
Ночью он отказался заниматься любовью, хотя я пытался его на это подбить.
— Я не хочу небрежного секса с тобой, — бросил он. Я почти слышал, как он скрипит зубами. Вместо этого он навалился на меня, не давая дышать, стиснул так крепко, что заболели ребра, и только тогда, когда я пожаловался, что мне больно, немного ослабил захват.
В воскресенье его настроение стало еще хуже. Он не разговаривал с персоналом, в основном сидел у себя в студии, сказав мне не больше десятка слов за весь день. Обедали мы в тишине, и даже Михаэль остерегся шутить или делать замечания о погоде. Встав из-за стола, не обращая внимания на присутствие Михаэля, Конрад бросил мне: «Раз уж ты завтра сбегаешь, то мог хотя бы посидеть рядом. Пойдем в студию». Он, как смерч, вылетел из комнаты, отказавшись от десерта и кофе. Я посмотрел на Михаэля, он пожал плечами, не особо впечатленный вспышкой своего босса.
— Идем же! — рявкнул Конрад из другой комнаты.
Пока он работал, я сидел тихо как мышь. К счастью, в студии нашлись карандаши и бумага. Только храбрец осмелился бы читать — шелест страниц мог бы вызвать у Конрада в таком настроении новый приступ ярости. Время тянулось медленно, Конрад отвлекался от чтения, только чтобы взять новую пачку документов. Я слышал, как Фридрих в спальне собирает для нас багаж.
В шесть Конрад решил, что на сегодня работы хватит, и ринулся в спальню. Я поплелся за ним, гадая, пришло ли время пить чай или нет, и обнаружил, что он роется в моем чемодане.
— Дега спрятан слева, а столовое серебро — справа, — сухо сказал я. Это уже переходит всякие границы!
— Почему ты берешь два свитера? Там сейчас лето, — могу поклясться, он почти рычал!
— Потому что в Цюрихе в феврале холодно, и, думаю, что гавайская рубашка будет неуместно смотреться в VIP зале аэропорта, — раздраженно бросил я. Какая наглость!
— Тебе не нужно брать три пижамы! — рявкнул он, выбрасывая их из чемодана.
— Спроси у Фридриха, какого черта он столько положил! — крикнул я в ответ.
— Все твои вещи для того, чтобы ты их носил ЗДЕСЬ, а не увозил ОТСЮДА, — заорал он, угрожающе надвигаясь на меня.
— Ты сам-то слышишь, что говоришь?! Это безумие, даже по твоим стандартам!
