– Результаты анализов будут завтра утром, но по внешнему виду органов могу сказать: девчонка делала химиотерапию либо очень давно, либо очень редко. Так что, возвращаясь к моему предположению о милосердии: Моника умирала, Лили, метастазы были в легких и в лимфатической системе. Никаких повреждений, говорящих о самозащите. Ногти целы, под ними чисто, из необычного только неудачно сросшийся перелом голени – старая травма. Она могла слегка хромать на левую ногу. Что меня удивило намного больше, так это… – Сайлас, словно иллюзионист, сбросил простыню с тела Моники.
Лили зажала нос и постаралась на обращать внимания на Y-образный шов на трупе.
– Посмотри сюда. – Сайлас ткнул пальцем чуть ниже пупка. – Татуировка свежая, сделана примерно три-четыре дня назад.
Лили не могла оторвать глаз от бледного тела и изображенного на нем рисунка: бабочка морфо, сидящая на красной лилии.
– Господи…
– Посмотри, как плохо заживала татуировка. Девчонка явно не думала головой, когда шла ее набивать со своим диагнозом.
– Ты прав. Всему виной чувства. Похоже, она была влюблена. Что еще может подтолкнуть к тому, чтобы пропускать химиотерапию, и… на вот это. – Лили взмахнула рукой и отошла от тела.
– А еще наш убийца правша, он использует очень тонкое и острое лезвие, похожее на скальпель. Если не сам скальпель. Состояние Моники, как и других жертв, позволяет предположить, что и в ее крови мы найдем небольшие дозы формальдегида и парализующего вещества. Да, в желудке жертвы я не нашел ничего, что указывало бы на ресторанную пищу. У Аманды он и вовсе был пустой. Возможно, наш парень не любит тратиться на угощения. Смерть Моники наступила вчера примерно в пять утра; опять же, из-за посмертно введенного формальдегида допускается небольшая временнáя погрешность.
– Убийца может быть хирургом?
– Не уверен: у хирурга порезы получились бы ровнее. Да и эти рваные края… Конечно, можно списать на нервное напряжение. С первой жертвой он колебался, со второй был уверен, с третьей снова занервничал. Он дождался, пока вытечет хотя бы пол-литра крови, только после этого ввел формальдегид. А затем бережно обтер шею, чтобы не было видно пятен крови.
– Думаю, он сделал это для того же, для чего вкалывал формальдегид, – чтобы они были похожи на живых девушек. В своем больном понимании. На одежде Моники что-нибудь есть?
– Несколько кошачьих шерстинок. В отчете криминалистов будет указана порода.
– Странно, у Моники кота не было.
– Она ведь несколько часов просидела на скамейке, которую могли облюбовать бездомные коты. В любом случае лучше подождать заключения Стэна.
Лили кивнула, забрала со стола сумку и ключи от машины.
– Лили, кстати, ты знаешь, что означает лилия на языке цветов?
– Нет, если честно.
– Безусловную любовь, верность. А красный цвет символизирует страсть и любовь. Не знаю, задумывалась ли об этом наша жертва, – пожал плечами Сайлас и, напевая какую-то нехитрую мелодию, снова включил радио.
Лили на секунду застыла в дверях, а затем на ватных ногах добралась до машины. Нет, ей не стоило проводить параллель между цветком и своим именем. И разве это совпадение, что на теле третьей жертвы изображена бабочка, которую рисовали Селеста и Аманда?..
Кому, как не Монике, было знать о скоротечности и непредсказуемости жизни? Несмотря на то что ее мать была ярой католичкой, не пропускавшей ни одной воскресной службы, Моника сомневалась в существовании жизни после смерти. Она не верила и в то, что Господь помогает тем, кто часто посещает Его обитель. Потому что точно знала: от регулярных походов в церковь ее здоровье не улучшится.
Рак – страшный диагноз, с которым она никак не ожидала столкнуться в столь юном возрасте. Первой ее реакцией был не испуг, не слезы, нет, – разочарование. Она ужасно злилась на себя за то, что упускала возможности и тратила время на пустяки в уверенности, что времени на осуществление задуманного у нее еще предостаточно.
Она даже не успела влюбиться! Хотя бы раз испытать то чувство, о котором так часто слышала от других.
Мать неубедительно говорила ей, что все впереди, что они справятся с этой болезнью в кратчайшие сроки, и плевать, что у них нет возможности перебраться в Анкоридж, чтобы получать более современное лечение. Хвала небесам, Моника всегда смотрела правде в глаза и не надеялась на чудо. А потому сразу взялась за то, чем не могла заниматься ранее, – за рисование. Они с матерью жили скромно, а с приходом болезни, можно сказать, стали практически нищими. Ни о каких курсах не могло быть и речи, лишь бесплатные занятия от воскресной школы – их Моника посещала с радостью, в отличие от месс.
К счастью, она была совершеннолетней, поэтому ее беседы с лечащим врачом были строго конфиденциальны. Когда выяснилось, что химиотерапия бесполезна – врач дал ей от силы четыре-пять месяцев, – Моника ничего не сказала матери. Пусть и дальше общается с Господом, веря в лучшее.
