Поезд трогается, оставляя меня с представителями органов правопорядка наедине. То есть не совсем, конечно — зеваки всегда найдутся. Но так даже спокойнее.
— Нужно сделать смыв с рук. Мы решили не задерживать поезд и сделать это сейчас, а не там, в духоте и толпе, — заявляет тот из полицейских, что проявил жалость, доставая новую упаковку ваты и какой-то флакон.
Меня просят выставить ладони вперед и протирают их тампоном, смоченным неприятно пахнущей жидкостью. Похоже, какой-то реактив, потому что ватка становится едва заметно зеленоватой. Это хорошо или плохо? Поднимаю вопросительный взгляд на более симпатичного мне полицейского
— Все в порядке. Если наркотики не ваши, экспертиза покажет, что будет основанием для защиты.
Его слова успокаивают и вселяют надежду, что неразбериха скоро закончится.
— Еще немного, снимем отпечатки и готово.
Процедура проходит быстро и, наконец, меня сажают в авто, а сами падают на сиденья рядом.
Стоп, а мой телефон? Отвечают, что получу в участке. И мы возвращаемся в Москву.
Только вот когда приезжаем в место назначения, начинают происходить странности.
Во-первых, все мои просьбы позвонить полностью игнорируются. Меня уводят в какую-то дальнюю одиночную камеру в подвале и закрывают в ней до конца дня. Только тут я с ужасом понимаю, что весь этот бред неслучаен. Наркотики подбросили не наугад, а именно мне!
Подставили по полной программе.
Глава 36
На следующий день, уже ближе к вечеру, ко мне заявляется адвокат, выделенный, как он объясняет, государством для защиты. Первое желание — начать жаловаться на несправедливый арест, но, что удивительно, умудряюсь сдержаться и жду, что он скажет. Почему-то я уверена, что ко мне вряд ли бы пустили честного человека — не для того устраивали весь этот цирк.
За ночь и за весь прошедший день я успела нареветься, попаниковать, передумать множество всевозможных вариантов, в итоге к его приходу навалилась тяжелая апатия. Наверное, именно она сыграла роль в моем видимом спокойствии, которому адвокат весьма удивился. Он, похоже, ждал слез и истерик, но никак не безразличную молчаливую особу.
Это состояние позволило мне увидеть то, что на эмоциях я бы обязательно упустила.
Во-первых, он явно нервничал. Особенно когда получил не истеричку, а вполне спокойную подзащитную. Его мое поведение совершенно точно выбивало из колеи.
Во-вторых, он с самого начала повел себя неправильно — начал склонять к чистосердечному, чем еще сильнее настроил против себя.
— Поймите, Александра, за сотрудничество со следствием, вам скосят срок. Я буду добиваться условного наказания. Вам в вашем положении самое выгодное признать вину. Судья пойдет навстречу.
— Вы уверены, что пришли сюда в качестве моего защитника? — спросила тихо. Меня передернуло от его вкрадчивого убедительного тона. Не знаю, зачем ему это, но чем больше настаивал, тем отчетливее понимала — признаваться ни в коем случае нельзя. Даже ради каких-то поблажек.
Нервным движением, выдающим его волнение, поправил на носу аккуратные очки.
— Разумеется. Поэтому и предлагаю вам. В создавшихся обстоятельствах иного выхода просто не вижу. — Он открыл кейс, доставая какие-то бумаги. — Вот экспертиза смыва с рук. Обнаружены наркотические вещества.
Что?! Как? Откуда? Вот тут меня, наконец, прошибает. Беру отчет и читаю. Строчки расплываются перед глазами. Ничего не понимаю.
— Этого не может быть, — шепчу побелевшими губами.
Он продолжает добивать:
— Вам нужно было вызвать адвоката сразу же, как были обнаружены запрещенные вещества, но вы почему-то не воспользовались данным правом.
Почему-то?!
— Мне сказали, что сделаю это из отделения полиции! — выкрикиваю возмущенно, но зажмуриваюсь, понимая, что подстава оказалась гораздо более продуманной.
— Кто сказал? Когда? Почему этого нет на съемке во время задержания?
Откуда мне знать?
— Н-наверное тот, кто снимал, отвернулся или еще что-то.
Качает головой.
— Вы должны были это отметить в протоколе. Если съемка велась не сразу или прерывалась, нужно было отмечать и привлекать внимание понятых. Они-то хоть сразу присутствовали или тоже позже появились?
С ужасом вспоминаю, что так и было. Мне сначала показали сумку и свёрток, а потом вошли понятые. Рассказываю, позабыв про недоверие. Качает головой.
— Все, что вы говорите, должно быть зафиксировано в протоколе. Сейчас уже ничего не докажешь. Смыв, обыск все в присутствии понятых.
Сердце падает.
— Смыв тоже? — пищу в ответ, с ужасом осознавая, сколько ошибок допустила.
— Что значит тоже? Вам когда его делали?
— Когда поезд ушел.
Сквозь очки пронизывает меня строгим и одновременно обреченным взглядом.
— Ну что ж, Александра, поезд действительно ушел, — выносит вердикт. — Назад не вернешь и ничего не докажешь, учитывая, что в протоколе указано, что все делалось в купе. Подписи понятых стоят, и ваша, кстати, тоже. Как так получилось?
