Двадцать минут. Он прилетел, как демон, призванный молитвой ненависти. Его волосы – черная прядь с одним ярко-красным, будто кровь Христова на белом плаще, локоном, и кольцо с черепом – “печать беззакония”. И эти глаза. Холодные, как у бабушкиной иконы Саваофа.
– Ты что устроил, Свят? Какого хрена?! – завизжал он, размахивая руками. “Язык нечестивых коварен”. Даже сейчас, в страхе, он играл спектакль.
Я молчал. Воздух густел, как перед грозой. Вспомнилось, как он шептал: “Она сама хотела, Свят. Она – ничто”. А потом таблетка. Рай. Ад. Канава.
– Что случилось? – спросил я, чувствуя, как губы растягиваются в оскале. – Ты издеваешься? Блядь?!
Рывок. Его тело в моих руках – тряпичная кукла. Поднял, прижал к машине. Запах его страха. “И убоятся тебя все цари земные”.
– Ты думал, я стану твоей шавкой? – прошипел я, чувствуя, как пальцы впиваются в его горло. – Ты, который даже умереть не смог нормально!
Он хрипел, но в глазах плескалось недоумение. “Не ведает, что творит”. Нет. Ведал. Всегда ведал.
Листья шелестели псалмами, ветер шептал: “Кровь твою взыщу”. Но я не Бог. Я – меч, который не ведает пощады.
Серафим, несмотря на хрупкое телосложение, источал такую ауру власти, что даже моя ярость на мгновение дрогнула. Его глаза, холодные как зимнее море, всё ещё отражали тревогу.
– Ты кто, блядь, такой, чтобы вмешивать в это моих дедушку и бабушку?! – прорычал я, сжимая кулаки. – “Чти отца твоего и мать твою” – неужто эти слова для тебя пустой звук?! Только ты мог знать о них!
– Успокойся, милейший, – Серафим склонил голову, словно коршун, примеривающийся к добыче. Голос его звучал как лезвие, скрытое в бархате. – Не стоит ломать комедию с благочестием. Твои руки дрожат не от веры, а от бешенства. Кому ты пытаешься доказать, что ты не виноват?
Он сделал шаг вперёд, и я невольно отступил, ощущая, как гнев тает под его ледяным взглядом.
– Недавно мне тоже пришло сообщение, – продолжил Серафим, выделяя каждое слово, – о том самом дне. Сначала я подумал на тебя. Но зачем тебе подставлять меня? У тебя нет мотива. Как и у меня нет причин вредить тебе. Так что покажи мне это сообщение. Быстро. – Сказал он. Нет. Он приказал, а я послушался. Мне никогда не доставало смелости пойти против его воли.
Рука сама нырнула в карман, нащупывая телефон. Экран вспыхнул, высветив зловещий текст. Серафим даже не взглянул на слова – только на номер.
– Один и тот же автор, – процедил он. – Кто-то, кто знает нас лучше, чем мы друг друга. Кто знает про Алексу. Играет нами, как пешками.
Я сжал зубы, вспоминая слова бабушки: “Бойся человека, чьи уста полны лести, ибо в сердце его – сеть лукавая”. Но вместо ответа лишь кивнул. Серафим уже не слушал – его пальцы замерли над экраном, словно он читал не сообщение, а мои мысли.
– Это пишет Алекса. Она будет нам мстить… – прошептал я, но Серафим лишь рассмеялся. Его смех звучал как скрежет ножа по стеклу – холодный, режущий.
– Милейший, ты серьёзно? – Он выгнул бровь. – Веришь в призраков?
В этот миг я едва сдержал удар. Кулаки горели, но я вспомнил: “Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу”. Вместо этого я сжал зубы и выдохнул:
– Я хочу сдаться в полицию. Возьму вину на себя. Больше не могу… Не сплю ночами. Бои превратились в пытку. Денег нет…
Серафим молча бросил мне кошелёк. Внутри лежали десятки купюр – хрустящих, пахнущих чужим страхом. Пять-семь боёв, – мелькнуло в голове. Но вместо отказа я прижал их к груди. “Лучше терпеть обиду, нежели губить душу свою” – шепнул внутренний голос, похожий на бабушкин.
– Запомни, Святослав. – Его тон стал ледяным, как рука мертвеца. – Это деньги за молчание. Дай мне месяц. Я почти нашёл убийцу – он рядом. Если сдашься – сядем все: ты, я, половина участка. “Кто копает яму другому, сам в неё упадёт”. Понял?
Я кивнул, чувствуя, как цитата из Притч впивается в мозг. Серафим усмехнулся:
– Идёт. Месяц. Если не найду – сдамся сам.
Его слова дали мне слабую надежду. Ведь именно Серафим стал причиной всего этого. Но как прожить ещё месяц в этой пустоте?..
– Идёт, – сказал я, протягивая руку. – Но помни: “Кто клянётся ложно, у того злой конец”. Обманешь – пожалеешь.
Он притворно вздохнул, а затем рассмеялся – коротко, как выстрел. Я не стал дожидаться продолжения. Развернулся и пошёл прочь, чувствуя спиной его взгляд, холодный, как у змеи. “Не оглядывайся назад, ибо прошлое – тень, а будущее – свет” – всплыли бабушкины слова.
“У меня есть цель”, – твердил я себе, стискивая кошелёк в кармане.
Серафим остался стоять у окна, наблюдая, как я растворяюсь в тумане. Его улыбка была тоньше лезвия.
***
Я смотрю вслед уходящему Святославу. Набожный, доверчивый, с его-то талантом ломать кости… Как трогательно, что его "дар от Бога" теперь защищает меня. Жаль, что вера не сделала его умнее.
Мысли о будущем скользят в голове, как лезвие в чужом боку. Если всё пойдёт по плану – а оно пойдёт, – Святослава придётся убрать. Решение созрело ещё тогда, когда мы вдвоём тащили труп через лес. Его руки дрожали не от тяжести. Он сломался в тот день. Навсегда.