Кабинет выглядел как логово адвоката-неудачника: красный ковёр с пятнами, шкаф с дешёвыми детективами вместо книг, стол, заваленный никому не нужными безделушками. Только кожаное кресло намекало, что бизнес не совсем убыточный.
– Ложитесь. – Он кивнул на диван. – Или сидите. Мне плевать, лишь бы вы говорили.
Я лег, глядя в потолок, где трещина извивалась, как шрам.
***
– Ещё слово про церковь – и я тебе башку не снесу, а распилю, как иудино сердце! – рявкнул я, впечатав Альберта в стену. Его козлиная бородка трепетала, как грех перед лицом Господним. “Гнев человека не творит правды Божией” – мелькнуло в голове, но руки уже сжали его горло.
Спор начался с невинности. Я сказал: “Вера – дыхание души”. Он же, смеясь, назвал её “опиумом для рабов”. “Слово Божие – живо и действенно”, – процедил я, но он продолжал: “Бред, который полирует мозги”.
Его лицо вспухло, как грех, а я вспомнил бабушку: “Кто ударит тебя в правую щёку, обрати к нему и другую”. Но та бабушка сдохла, а я – нет.
– Ты что, выродок, не понимаешь? – рычал я, чувствуя, как хрустит его нос под моими кулаками. – Вера – не выбор! Это пламя, которое либо сжигает, либо освещает! “Ищите Господа, пока можно найти!”
Ангелина вбежала, когда я уже выходил. Её глаза – как у испуганного оленя. “Не убий” – прошипела память.
– Прости, – бросил я, не глядя. – Ты мне понравилась. Но я – Каин. “Беги от меня, женщина, пока я не пролил твою кровь”.
Альберт хрипел за дверью. Его игрушки разлетелись, как идолы при входе в храм. “Кто в Бога верует, тот праведен”. Но я не праведник. Я – меч, который не ведает пощады.
Лучше бы я стоял на коленях перед иконами, шепча “Господи, помилуй”. Вместо этого – сломанный нос Альберта и горький привкус крови во рту. Только Ангелина… Её улыбка, как луч сквозь тьму. “Лучше мудрый бедняк, нежели царь глупый”. Но я не мудрец. Я – палач.
“Зачем ей я?” – думал я, бредя по улицам. Её два высших образования – как два крыла, а я – крыса в канализации. “Ибо что высоко у Бога, то мерзость пред людьми”.
Телефон вибрировал в кармане, как сердце умирающего. Не хотелось смотреть. ”Не убоюсь зла, ибо Ты со мной”. Ложь. Я боялся.
Парк встретил меня тишиной, густой, как смола. Скамейка у пруда – то место, где мы с Алексой… “Вспомни, откуда ты ниспал”. Руки дрожали, пока читал сообщение:
Телефон выпал из рук. “Ужас объял меня, и трепет”. Воздух превратился в стекло. Где-то вдали кричала птица – как Алекса в ту ночь. “Кровь твоя на одежде твоей”
Сообщение могло быть только от Серафима. Эта змея, обвившаяся вокруг моей шеи с того дня, как мы бросили Алексу в канаве. “Ибо из змия выйдет василиск”. Теперь он шипел в телефоне, грозя вывалить грязь на бабушку с дедушкой.
Телефон дрожал в руке, как живой. Старый кнопочный – единственный, что выдерживал мои судороги. “Если бы ты был сенсорный, то уже разлетелся бы на куски, как моя жизнь”, – подумал я, вспоминая, как бабушка крестилась над разбитой иконой после моего побега из дома.
Звонок.
– Серафим, ты, сучье отродье, не хочешь мне объяснить? – голос сорвался на крик. – Нет, приезжай в парк. Сейчас. Или я сдамся копам и расскажу, как мы её… – не договорил. Слово “убили” застряло в горле, как причастие у Иуды. – У тебя час.
Сбросил вызов, будто отсёк руку. Он перезванивал. Раз. Два. На третий – выключил телефон. “И отвернулись от него все, кто льстил ему”.
Парк ждал. Скамейка впивалась в спину, как раскалённые гвозди. Воздух пах осенью и кровью. “Кровь за кровь” – билось в висках. Если он явится с охраной… Но пусть только попробует. Я разорву его, как писание разрывает грешника. “Око за око”.
– Ты мёртв, Серафим, – прошипел я в пустоту. – Ты думал, я стану твоей марионеткой? Нет. Лучше сдохнуть, как Иов, чем ползать, как ты.
Листья шуршали, как страницы библии, которую бабушка читала мне в детстве. “Проклят, кто дело Господне делает небрежно”. Но я не небрежен. Я – орудие гнева.
***
Чёрный Майбах вполз в парк, как гроб на колёсах. “И увидел я зверя, и семь царей” – мелькнуло в голове. Но Серафим вышел один. Ни телохранителей, ни шофёра. Только его тень, длинная и извивающаяся, как змей, выползла из машины.