– Он дал ему всё, в чём только нуждался. Еду, одежду, игрушки, деньги… – Она отставила чашку. – Вот только любовь дать так и не смог. И никогда бы не смог, ведь в Серафиме он видел его – нерождённого первенца.
Врач молчал. Его лицо напоминало маску, содранную с манекена: ни кровинки, ни мысли. Шок – он как наркоз. Отключает всё, кроме боли.
– О-откуда вы узнали про неё? – спросил он наконец, будто слова царапали горло.
– Я психотерапевт. К тому же неплохой аналитик и… очень хорошая любовница. – Пожала плечами, будто говорила о погоде. – Вы даже не представляете, насколько человек может быть откровенен после хорошего секса, вперемешку с алкоголем.
Врач сглотнул. Его пальцы нервно теребили край стола.
– В это… тяжело поверить, Евгения. Если всё это правда, то я крайне не завидую судьбе Серафима. Ведь он ни в чём не виноват. Из него сделали монстра…
– Он изначально был монстром с такой генетикой, – резко перебила та. – События лишь подстегнули его натуру. Не более.
– Вы не ответили…
– Да. – Она выставила вперёд руку. Указательный палец блеснул металлом кольца. – Я пообещала Хрусталеву, что после его возможной смерти буду рядом с Серафимом. Нет, – добавила, не давая спросить, – он сделал это не перед смертью. Я сама прочитала это в его дневнике. Тайком. Пока он думал, что я сплю глубоким сном, я пробралась в его кабинет и выкрала дневник. А ему сказала, что тот сам опустил его в шредер. Пьяный человек может поверить во всё, что угодно.
Врач молчал. Где-то в коридоре звякнула тележка с медикаментами. Звук показался слишком громким для этой тишины.
– У меня нет слов, Евгения… – Врач сжал кофе, будто пытаясь удержать рвущиеся наружу мысли. Голова раскалывалась – мои слова впились ему в мозг, как осколки стекла. Слишком много. Слишком страшно. Слишком поздно.
– Это не важно. Снижайте дозировку. Я знаю, как помочь Серафиму. Мне нужно, чтобы вы поставили его на ноги к концу недели. – Её голос звучал как приказ, холодный и острый, как лезвие. Она не спрашивала. Она диктовала условия, глядя на него из-под полуопущенных век.
– Это невозможно! Серафим крайне неустойчив. Да вы даже не сможете его контролировать. Я не сомневаюсь в вашей квалификации, но…
– Вы же помните, что я плачу вам? – Её тон резко похолодел, слова ударили наотмашь. Затем наклонилась вперёд, и врач увидел в глазах ту самую пустоту, о которой та рассказывала. – Я утрою сумму. А ещё подпишу все бумаги. Всё, что с ним случится – будет под мою ответственность.
Он молчал. В голове мелькали цифры – её деньги, его зарплата, кредиты, ипотека. А ещё – лицо Серафима, искажённое болью, его руки, вцепившиеся в ремни, будто они – единственное, что удерживает его на земле.
– Хорошо, – выдохнул врач, чувствуя, как внутри что-то оборвалось. – Но если что-то пойдёт не так…
– Ничего не пойдёт не так, – перебила Евгения, улыбаясь впервые за весь разговор. Улыбка была тонкой, как нить, на которой висел рассудок Серафима. – Я ведь обещала ему. А обещания… их нужно выполнять. Даже если они – ложь.
Он кивнул, глядя, как я встаю – плавно, будто тень, скользящая по стене. Дверь захлопнулась, а в комнате ещё долго витал запах её духов – сладкий, тяжёлый, как яд в пустой бутылке из-под виски.
***
– Если ты хочешь почитать, то я дам тебе его. Но при одном условии – если ты попытаешься совершить хоть одну попытку суицида, я сожгу дневник. Страница за страницей. – Евгения говорила медленно, будто вбивала гвозди в крышку гроба. Её пальцы сжали дневник, оставляя вмятины на кожаном переплёте. – Ты меня понимаешь? Кивни.
Серафим замер. Его глаза, мутные от лекарств, впились в неё – два кинжала, ржавых, но всё ещё острых. Кивок был почти незаметен – мышцы шеи дёрнулись, как струны под пальцами безумного скрипача.
– Хорошо. – Она шагнула ближе, чувствуя запах его пота и лекарств, смешанный с больничной антисептикой. – Ты думаешь, я шучу? – Её голос упал до шёпота, но в нём звенела сталь. – Ты знаешь, что там написано. О твоей матери. О том, как он её… – Она не договорила. Не нужно. Его лицо исказилось, будто её слова впились в него клещами.
Серафим зарычал. Звук вырвался из горла, глухой и звериный. Руки в смирительной рубашке дёрнулись, натягивая ткань. Евгения усмехнулась.
– Да. Именно. Он писал о тебе. О том, как ты не родился. Как он ненавидел себя за это. За то, что не смог… – Она наклонилась, почти касаясь его уха губами. – Ты хочешь знать правду? Или предпочтёшь сдохнуть, как крыса, даже не узнав, кем был твой отец?
Он замер. Даже дыхание остановилось. В этой тишине Евгения слышала, как бьётся его сердце – быстро, как метроном, отсчитывающий последние секунды до взрыва.
– Вот и договорились, – прошептала она, кладя дневник на край стола. – Живи. Читай. А если сорвёшься… – Она не закончила. Выйдя из палаты, кивнула врачу: – Снимите кляп. Но ремни оставьте. Пусть почувствует вкус свободы. На секунду.
А потом добавила, уже про себя: “Или это будет самая жестокая пытка”.
***