В первый день, после того как успокоительное отпустило, я попросил таблетку обезболивающего. Голос прозвучал хрипло, будто я год не разевал рта. Пока медсестра копалась в шкафчике, на дрожащих ногах я подошел к ней сзади. Мир плыл перед глазами, но я знал: если не сейчас, то никогда. Удар судном по голове – глухой, влажный звук, от которого зубы свело судорогой. А затем начал есть все препараты, которые мог найти. Пальцы дрожали, выковыривая таблетки из упаковок, будто я пытался выдрать собственные зубы. Мне уже было все равно, что делать. Моя жизнь окончена с жизнью отца. В этом мире мне больше незачем задерживаться.
Последнее, что я помню, это то, как мне промывали желудок и вязали всем, чем только можно. Руки, ноги, даже шея – будто я стал марионеткой, которую сам дьявол решил прибить к полу. Трубки, ремни, голоса, превращающиеся в визг. А потом – темнота, в которой не было ни боли, ни папаши, ни этого долбанного чувства вины.
Через пару дней, когда врачи отвлеклись, я попытался откусить себе язык. В самый последний момент меня остановил бородатый мужик, буквально разжав мне челюсть. Пришлось зашивать рану. С тех пор у меня во рту кляп, а любая еда поступает по трубочке – сладкая месть за то, что я все еще дышу. Мои руки и ноги связаны, а если бы сердцем можно было управлять, то я бы в ту же секунду остановил его. Но даже мое сердце – предатель. Бьется, гаденыш, будто смеется.
Если бы только тогда я тоже выпил это вино… Тогда бы я лежал вместе с ним в луже крови и битого стекла, и мне было бы уже плевать на всех вокруг. Плевать на эти белые стены, на кляп во рту, на то, как медсестры шепчутся: “Он опасен”. Да я бы сам себе плюнул в лицо, если б мог. Но нет – только лежу, как насекомое в коллекции, и жду, когда эта жизнь наконец отвалится на хрен.
Последний человек, любовь которого я ждал сильнее, чем кого-либо, – так бесславно погиб. Просто отравился. Но кто? Как? Почему все так произошло? На все эти вопросы у меня не было ответа. Да и какая уже разница. Вряд ли после трех попыток уйти из жизни меня выпустят из этой проклятой клетки. Белые стены, пропахшие хлоркой и чужим страхом, – мой новый дом. Ирония? Случай, не иначе.
Впрочем, даже если я и выйду отсюда, то что? Что это изменит? Раньше у меня была цель, человек, ради которого я жил. А сейчас? Отца нет. Даже Лена, которая всегда была рядом… тоже ушла. У меня остались только огромные счета, вот только толку от них – никакого. Деньги – грязь, которая мне уже не нужна. Их можно жрать ложками, но они не заполнят эту пустоту внутри, где раньше билось что-то похожее на сердце.
Интересно, Лена любила меня? Даже если и любила, то вряд ли любит теперь. Я вел себя как мудак. Нет – как падаль, которая сама себя грызет. Все происходящее вокруг – лишь мои действия. Мои ошибки. Мой персональный ад, где я – и палач, и жертва одновременно. В попытке получить любовь отца я зашел слишком далеко и потерял все, что было мне дорого, либо могло бы стать дорогим в будущем.
Теперь мне остается лишь доживать свои дни, находясь связанным, словно псих больной. Впрочем… таким я и являюсь. Даже эти ремни – не страх, а признание: я опасен. Для себя. Для других. Для этого мира, который все равно рухнет завтра. И пусть. Пусть они колют меня таблетками, зашивают раны, кормят через трубку. Это уже не жизнь – это агония, растянутая на дни, недели, годы. Но даже агония когда-нибудь кончается. И тогда… ха. Тогда я хотя бы смогу сплюнуть в лицо своей никчемной судьбе.
***
Я не знаю, сколько уже прошло времени. Дни слились в серую ленту, как дождь за запотевшим окном. Меня поили лекарствами и всевозможными таблетками – разноцветными, как конфеты для идиотов. После них становилось настолько хорошо, что даже плохо. Антидепрессанты? Пожалуй. Их сиропная сладость растекалась по венам, обволакивая мозг ватой. Вот только как бы хорошо они ни делали мне, все это лишь иллюзия, которая рассеется, стоит только просрочить дозу или уменьшить ее на грамм. Тогда из-под маски вылезет моя истинная рожа – с оскалом, полным гнилых зубов.
“Они превращают меня в овоща!” – промелькнула мысль в голове, но препарат сразу заглушил ее, будто кто-то накрыл черепушку подушкой. Даже если и так, то какая уже разница. Пусть я стану тыквой, гниющей в углу. Все лучше, чем быть человеком, который каждую секунду помнит, как предал тех, кого… Нет. Не думать. Не вспоминать.
С каждым днем мое состояние становилось только хуже. Психика, изодранная в клочья, как старый матрас бомжа, не поддавалась лечению. Мои мысли – сплошные провалы и трещины, куда проваливались остатки здравого смысла. С тех пор за мной ведется постоянный контроль: камеры в углах, санитары с лицами пустых бутылок, дозаторы в стенах, что плюются таблетками, как жвачкой. Поэтому четвертая мысль о попытке может быть только в мечтах… В мечтах, где я снова чувствую вкус собственной крови вместо этого проклятого кляпа. Где мои руки не привязаны к кровати, а сжимают что-то настоящее. Хоть что-то.
Но даже мечты теперь под замком. Как и я. Как и все, что от меня осталось.
***