– Как он? – спросила она, глядя на бородатого врача. За окном лил дождь – монотонный, как тиканье часов над телом Серафима Станиславовича. Евгения потратила целое состояние, чтобы обеспечить ему лучший уход, но этот упрямый самоубийца всё равно рвался в пропасть. Каждая копейка, вложенная в контроль, казалась бессмысленной попыткой удержать тонущий корабль.
Врач вздохнул, ссутулившись под тяжестью бессилия. Его халат был безупречен, а взгляд – мутен, как вода в реке, где тонули пациенты вроде Серафима.
– Состояние стабильное. Но очень тяжелое, – слова звучали как приговор. – Мы пичкаем его наркотиками, глушим симптомы… Но не болезнь. – Он замолчал, будто боялся произнести вслух, что лекарства – лишь веревка, на которой Серафим висит между жизнью и смертью.
Она сжала губы. Знала, что он прав. Деньги, власть, лучшие специалисты – всё это была повязка на гнойной ране.
– Он выкарабкается? – Её голос дрогнул, но она заставила себя смотреть в усталые глаза врача.
Тот помедлил, будто взвешивал правду.
– Вряд ли. Даже психотерапевты… почти нет шансов. – Он помолчал. – Простите, он сильно любил отца? Что случилось?
Евгения вздрогнула. Внутри всё оборвалось – как тогда, когда Серафим впервые попытался разжать зубы, чтобы перекусить язык.
– Я сама психотерапевт, – бросила она резко, но тут же сорвалась: – Его отец… Он не просто любил его. Всё, что имеет Серафим, – попытка заставить отца заметить себя. Но это невозможно. Никогда.
Врач кивнул. Его молчание говорило: “А ты? Тоже ждешь, что он заметит тебя?” Но та не ответила. Некоторые вопросы не имеют смысла, когда человек уже мертв, даже если его сердце ещё бьется.
– Что вы имеете в виду, Евгения? Что вас вообще связывает с ним, почему помогаете ему? – Врач почесал бороду, достал из стола две кружки и, не спрашивая, заварил кофе. Протянул девушке чашку – дешёвый растворимый аромат, от которого пахло больничной буфетной.
– Спасибо. Если вам правда интересно… – Она сделала глоток, чувствуя, как горячая жидкость обжигает горло. – Мне довелось побыть дольше, чем можно было представить. Он увольнял всех через неделю-две, а я осталась. Изучила его, как собственный психоз. И знаете, к чему пришла?
Пауза. Врач ждал, не отрывая взгляда. Его глаза были похожи на два пустых окошка в подвал.
– Вся их семья – больные ублюдки. Отец Хрусталева избил мать до смерти. Когда парню стукнуло восемнадцать, он унаследовал бизнес – шаткую лавочку по сборке телефонов. Станислав выжил: превратил лавку в империю, но кровь не вода. Потом он встретил её. Женщину младше себя. Свадьба, беременность, мечты о сыне… Но тут из тюрьмы выполз его папаша. Увидел, что сын – звезда, а он – пустое место. Требовал отдать бизнес. он отказал. Тогда старик взял нож…
Она замолчала, давая врачу додумать. Он и так понял: невеста встала между ними. Нож, кровь, агония.
– А потом Серафим взял хрустальную вазу. Разбил её об отцовский череп. – Её голос звучал ровно, будто я читала чужую историю. – С тех пор он дал себе слово. Никогда. Не любить.
Врач медленно кивнул. Его пальцы барабанили по столу – та-та-та, как метроном над трупом.
– Вы спрашиваете, что меня связывает с ним? – Евгения поставила кружку на стол, чувствуя, как кофеин дрожью отдаёт в висках. – То же, что связывает палача с жертвой. Только я до сих пор не поняла, кто из нас кто.
– Так бы и продолжалось, пока спустя несколько лет он не встретил Евгению Игнатьевну. История повторилась – как патефонная пластинка с трещиной. Жить один Станислав не мог, поэтому сделал предложение через месяц после знакомства. Она согласилась. Забеременела спустя пару дней. Роды прошли идеально, свадьба – как в сказке… только он так и не смотрел на неё без той тени. В её лице он видел ту, первую. В сыне – призрака, которого сам же и убил.
Еще до родов Станислав запил. Смотрел на её живот, как на чужую могилу. Евгения Игнатьевна терпела – думала, пройдет. А потом обнаружила его с секретаршей на столе в кабинете. Не скрывался, нет. Оставил дверь открытой, будто приглашал увидеть.
Она закатила скандал. Кричала, била посуду, требовала развода. Он смеялся. Сказал, что она “слишком много драматизма вожу в крови”. Развод длился полгода. Он выиграл всё: дом, акции, даже собаку. Ей оставил сына и пару чемоданов с одеждой.
А потом началось самое страшное. Он возненавидел их. Не просто игнорировал – в каждом её слове ему чудился упрёк, в каждом шаге сына – издёвка. Не хотел их видеть. Вышвырнул на улицу, оставив ни с чем. Ребенка… а ребенка он хотел убить. Не смог. Вместо этого нанял армию нянь, будто мальчик – мебель, которую можно запихнуть в чулан и забыть. А жена осталась на улице.
Но она-то знала: это не ненависть. Это страх. Страх, что они станут ему дороги. Страх, что он снова сломается, как тогда, с вазой. Вот и врал себе, что они – пустые места. Только она видела, как он смотрит на сына, когда думает, что никто не заметит. Смотрит… и не может простить ему, что тот жив.