– Если честно, не помню. Подарили недавно с запиской. Странная, правда…
– Какая записка?! – Тревога давила грудь. До полуночи – две минуты.
– В шкафу. Посмотри сам.
Я рванул к стеллажу. Среди десятков бутылок выделялась фиолетовая. Под ней лежала визитка:
“
– Перед тем, как я скажу… Прости меня… – Отец протянул бокал, не отводя взгляда.
– Что ты творишь?!
В голове гремел таймер: “Минута до полуночи. Цитрус. Фиолетовая бутылка. А-са… Нет!”
– Отец, не смей! – завопил я, но опоздал. Он опрокинул вино в рот.
Секунды спустя он схватился за грудь.
– Нет! – Я бросился к нему, но не успел. Он рухнул на пол, сжимая сердце.
Телефон! Но мой остался дома. Его аппарат – в кармане пиджака. Разбитый. Бесполезный.
Он умирал у меня на руках.
– Помощь… Надо позвать… – прошептал я, зная: охраны нет. Никого.
Последний взгляд на часы: 00:00.
***
– Он приходит в себя! – взвизгнул знакомый голос, от которого заныли зубы. Голова раскалывалась, будто в неё вогнали ржавый кол, а за веками, налитыми свинцом, пульсировала тупая боль. Воздух пах антисептиком и кровью. Чьей кровью?
Руки… Руки горели огнём. Я попытался пошевелить пальцами, но они скользнули по чему-то липкому. Пот? Кровь? В груди зияла пустота – будто выдрали сердце, оставив лишь чёрную дыру. Сквозь дурноту пробивался ритмичный писк – аппараты. Зачем они здесь?
И тут память взорвалась осколками:
Отец с бокалом в руке. Его смех, похожий на скрип ржавых петель. Фиолетовая бутылка. Визитка с именем “
– Нееееет! – мой крик сорвался на хрип. Тело выгнулось дугой, сбрасывая с себя простыни. Ногти впились в ладони, рвя кожу до мяса. Кровь – тёмная, густая – заструилась по рукам.
– В ПИТ, срочно! – рявкнула медсестра. В палату вломились двое санитаров в зелёных халатах. Их пальцы, холодные как лёд, впились в мои плечи.
– Отпустите! Он убил его! Он… – слова застряли в горле, когда в вену впилась игла. Мир поплыл, но перед тем, как провалиться в темноту, я увидел её.
Евгения.
Её лицо, обычно бледное от долгих часов за компьютером, сейчас пылало лихорадочным румянцем. Тушь размазалась по щекам, оставляя чёрные дорожки. Она прижимала ладонь ко рту, но глаза… В них не было ни капли сочувствия. Только ледяное презрение и что-то ещё…
“Это только начало”, – прошептали её губы.
А потом – тьма.
***
– Серафим Станиславович… мы обнаружили вас в кабинете вашего отца без сознания. У вас был инфаркт. Вы что-нибудь помните? Серафим…
– Он так ничего и не говорит? – Евгения переводила взгляд с пациента на врача, её голос дрожал от напускного сочувствия.
– Евгения… я не имею права врать. Серафим Станиславович перенёс не просто стресс, а сильнейший шок. Кроме того, инфаркт на фоне эмоционального срыва… Его привезли в критическом состоянии: мы сомневались, что он доживёт до утра. Сейчас он – овощ. Реагирует только на базовые раздражители. Психика, возможно, не восстановится. Ему нужна реабилитация. Есть кто-то, кто сможет ему помочь?
– Мать он не знал с детства. Родственники? Дядя умер недавно. Отец… тоже мёртв. Друзей нет. Жены, детей – ничего.
– А вы, Евгения? Кем вы ему приходитесь?
– Я? – Она нервно хохотнула, глядя в окно. – Секретарша его отца. Я вызвала скорую, когда увидела два тела в кабинете. И всё. – Её лицо окаменело, в глазах плескалось отвращение. – Нет. Я – никто. И это лучшее, что случалось в моей жизни: эта тварь не стала мне даже знакомым. Когда очнётся… Передайте ему телефон из его комнаты. Скажите, Лена передала. Она зашла в квартиру, чтобы поговорить, а вместо него нашла аппарат.
Пробуждение было не самым приятным. Как будто меня пропустили через мясорубку, а потом залили в глотку расплавленный свинец. Такое ощущение, что я неделю пил не просыхая, смешивая виски с собственной кровью. В голове стоял туман, густой, как смрад на задворках порта. Разум был словно в отключке – не мысли, а обрывки чужих криков, эхом отдававшихся в черепной коробке. Руки ужасно болели, будто их придавило бетонной плитой, а ноги не слушались совсем – мертвый груз, годный разве что на выброс. Все тело было таким легким, что, казалось, если бы не ремни, которые оплели его все – жесткие, как паучьи сети, – оно взлетело бы к потолку, как воздушный шарик, наполненный гелием.