Евгения оставила меня одного. Я сел в его кресло, коснулся стола – холодный, как могила. Среди бумаг заметил пометки: “
Телефон зазвонил под кипой бумаг. Мой старый аппарат – зарядка на нуле, но он работал. Неизвестный номер. Я знал этот голос.
– Ну же, милейшая или милейший, – бросил я в трубку, – не молчите.
– Серафим, ты пришёл в себя. Наслаждайся подарком. Твой отец оценил сладкое вино? – прошипели на том конце.
– Ты убил его. Ты заплатишь. Я найду тебя даже на Марсе! – крикнул я, сжав кулаки.
– То, что мертво, умереть не сможет. – Произнес знакомый женский голос, вперемешку со скрипом. Раньше бы я испугался. Раньше мне было что терять, но не сейчас.
– Надеюсь ты уже заказал билеты в ад. Ведь я найду тебя, тварь, даже на Эвересте. – Прокричал я в трубку.
– Наверное ты думаешь, что тебе нечего терять. Хе-хе. Как это мило. Позволь мне сыграть нашу последнюю игру, где все будет поставлено на кон! Совсем скоро еще один человек умрет, а ты ничего не сможешь с этим поделать. Гарантирую, этот человек тебе даже ближе, чем отец…
Прогрохотало в трубке, а в комнате стало невыносимо холодно…
Эта ночь выдалась жесткой, как удар в челюсть. Впервые мне приснился не призрак Алексы, а Он. Тьма – гуще, чем в подпольном боксе перед началом. Его голос вгрызался в виски:
– Грех твой кричит громче сирены, – давило со всех сторон. – „Блуднице место в пламени“…
Я вжал зубы в кулак, пытаясь стереть ощущение грязи. Руки тряслись – не от страха, а от ярости.
– Как искупить? – прорычал я. – Скажи!
– Тишина. Только вспышка – будто подожгли обтирочную вату в спортзал —, и на секунду я увидел Его. Рядом стояла Алекса. Его пальцы вцепились в её плечо, как у бабушки, когда та вырывала молитвослов из моих рук.
„Господи, если Ты вообще там…“ – мысленно прорычал я, но боль в затылке заглушила мысли. Будто череп сверлили ржавым шомполом.
– Святослав… – прошелестел голос. Не Его. Не её.
Железная миска обрушилась на лоб.
– Открой пасть ещё раз, урод! – рявкнула Валюшенька слева.
Я дёрнул рукой вверх, приняв удар на сустав. Боль пронзила руку – острее, чем нож в боку после раунда.
„Ад ждёт“, – мелькнуло в голове. Да пошло оно всё.
– Хватит, клянусь! – прохрипел я, вжимаясь в стену, будто мог провалиться сквозь неё.
– Ещё звук – и врежу так, что челюсть в жопе застрянет, – бросила она, швырнув миску в угол. Её тень растворилась в дверях, оставив запах дешёвого портвейна.
Я уставился на дрожащие руки. Жена… Грязная тряпка вместо рубахи, волосы – как у бродячей собаки, которую неделю таскали по помойкам. – Она уже совсем не та…
Каждый рассвет – как похмелье после отравы. Эти сны… Они жрут меня изнутри, будто псы на ристалище. Молитвы? Толку от них – как от подачки нищему: монета звякнет, а голод не уймёт.
После бессонницы я тащу себя к книжке. Ещё пара страниц. Мелкая победа, но хоть что-то. Как нокаут в третьем раунде, когда силы на нуле.
На прошлой неделе вышел на спарринг. Победил, но еле ноги унёс. Рефлексы – дерьмо, скорость – будто вязнешь в болоте. Мозг кричит: “Спи!”, а сны швыряют в лицо адским огнём. Когда же в последний раз я смог выспаться?
Когда все вокруг начали тыкать пальцем в меня, мол, пора на покой, как старую перчатку… Это был нокаут.
Попробовал грузчиком – неделями ворочал ящики, будто мешки с песком на ринге. А когда пришёл за бабками, начальник-урод вдруг “не узнал” меня. „Словно Иуда, тридцать сребреников сэкономил“, – подумал я, глядя, как он с моими деньгами в аптеку шныряет. Но я и сам не лох – его больничный в тот же день оказался подороже моей зарплаты.
Потом в кассиры устроился. Сидел за стеклом, как в клетке перед боем. Только цифры в голове путались хуже ударов в четвёртом раунде. Уволили через час. Сказал им: „Молитесь, чтобы я не вернулся с монтировкой“. Бабушка бы перекрестилась, но мне её голос давно заглушил рёв толпы на ринге.
Три дня я таскал письма, будто нёс крест по Голгофе. Впервые за годы чувствовал себя почти человеком: утренний холод, скрип ворот, запах газетной краски… Но на четвёртый день всё пошло в жопу. Подхожу к дому с колоннами – пафосной хибаре, где даже почтовый ящик золотится, – и тут слышу:
– Эй, лысый ублюдок! Где моя посылка с Али? Месяц жду, сука!
Оборачиваюсь. Мужик – метр с кепкой, в розовой рубашке, как у Серафима в тот день, когда он мне в челюсть съездил. Только Серафим хоть понимал, с кем связывается. А этот…
– Проверь трек-номер, – рычу, сжимая пачку писем. "Терпи, Свят, терпи"
– Да пошёл ты! – он тычет пальцем в грудь. – Вы, уроды, все в сговоре!
Что-то щёлкнуло в голове. Вспомнились бабушкины слова: „Не убий“… Но её голос заглушил мой внутренний рёв, который хотел разрушать. Кулак вошёл в его лицо, как нож в масло. Хруст носа – будто переломленная шейка бутылки. Кровь брызнула на белый мрамор ступеней. Секунда. Одна единственная секунда. И тело уже лежит, распластавшись на полу.