– Давай, вали! Ищи себе другую дуру! Только помни: я тебя проклинаю. Чтоб тебе вечно проигрывать, как в том ринге. Чтоб кровью харкал!
Это был нокаут. Хуже, чем когда сломали челюсть на бою. Хуже, чем когда меня забрали из дома. „Проклятие… – подумал я. – Как в Ветхом Завете“.
– Знаешь что? Ты стала тварью! – рявкнул я, срывая кольцо с пальца. – Может, я и тупой, но хоть бьюсь, как пёс на ристалище! А ты? Жирная свинья, которая даже сопли свои подтереть не может!
Она взвизгнула, когда кольцо звякнуло о пол. Серебро разлетелось на две половинки – будто „разорвалась цепь, что скрепляла наши души“.
– Давай, козёл! Выкинь его! – Валька ржала, как бесноватая. – Ты ж даже кольцо сломал, как свою жалкую жизнь!
Я медленно поднял обломки. „Как в Писании: „что Бог сочетал, того человек да не разлучит“… – мысленно проорал я. – Но ты – не Бог. Ты – грязь“.
– Это конец для тебя, – процедил сквозь зубы. – А я… я ещё поборюсь.
Одел куртку – ту самую, в которой выходил на последний бой. В кармане звякнули ключи от квартиры. „Оставляю тебе ад, который ты создала“, – подумал, вспомнив бабушкины слова про „дом, построенный на песке“.
– Долбаный урод! – её крики догоняли меня в подъезде. – Ты сдохнешь в одиночестве!
Я вышел на улицу. Холодный ветер хлестал по лицу, как бич. „Свобода… или ад?“ – спросил я себя. Но ответа не было. Только вой сирен где-то вдали – будто ангелы трубили Страшный суд.
***
Шёл, вжав голову в плечи. Улица – как после бомбёжки: ни души, только ветер гоняет пакеты. В кармане – телефон да несколько конфет. „Бог не допустит падения…“ – всплыли бабушкины слова. Ха. А если допустит? Если я уже лежу в грязи, как побитый пёс?
Вокзал маячил вдали, будто кость в горле. „Там хоть крыша над головой,“ – думал я. – „Как в Псалме: „Уповаю на Тебя в крови“…_ Только кровь давно не смывает грязь.
Телефон заверещал. Сердце ёкнуло. „Не дай мне пасть, Господи…“ – прошипел сквозь зубы.
Экран высветил: “Неизвестный”. Рука дрогнула. Взял трубку.
– Святослав… – выдохнул я, сжав телефон так, что ногти впились в ладонь.
– Святослав, солнышко, узнал? – её смех резанул, как нож по старому шраму. Голос… Тот самый, что преследовал меня в кошмарах. „Как в Откровении: „И умерщвленный будет ходить“…
– Алекса… – прошипел я, чувствуя, как кровь отхлынула от лица.
– Парадокс, да? – её тон стал ледяным. – Ты же сам… Меня… Впрочем не важно. А теперь дрожишь, как пёс на привязи. Хочешь загладить вину? „Как Каин, который несметно каялся“… Только поздно, Святослав.
– Заткнись! – рука с телефоном дёрнулась, будто я снова держал её за горло. – Ты… ты не она. Она мертва.
– Уверен? – шепот стал глуше, зловещей. – А кто тогда шепчет в твоих кошмарах? Кто видит, как ты гниёшь заживо? „Бог видит всё“, – добавила она с издёвкой.
„Господи, зачем Ты молчишь?“ – мысленно взмолился я, вспоминая Псалом: „От глубины зову Тебя“… Но ответом было только её дыхание в трубке.
– Этот грех… – горло сдавило, будто дедовский ремень снова впился в шею. – Его не отмолить. „Как в Исайе: „Хотя вы умножите молитвы ваши – не услышу“…
– Помнишь бой в заброшенном цеху? – её смех звякнул, как цепь по черепу. – Ты думал, это случайность? Серафим заказал тебя. Хотел, чтобы ты сдох, как пёс.
– Врёшь! – рявкнул я, сжимая кулаки до хруста. – Мы… Мы же… – „Как Иуда, который целовал Христа“, – мелькнуло в голове.
– Она жива, Святослав. И если выполнишь задание… – голос стал вкрадчивым, как змеиный шёпот. – Увидишь её. Исповедуешься.
– Ты… – дыхание сорвалось. – Мы же её… – „Погребли в лесу, как Каин Авеля“, – вспомнил я, и желудок свело.
– Смотри направо, – вдруг скомандовала она.
Я обернулся. На стене дома – граффити: „Покайся“. Красная краска стекала, будто кровь.
– Это знак, – прошипела Алекса. – Или „знамение“, как в Книге Притчей. Выбирай: месть или ад. А теперь иди к аллее.
Я пришел в аллею: скамейка под дубом пахла плесенью и старостью. Солнце жгло затылок, как раскалённая монета, а в голове крутилось: „Как в Псалме: „Ибо тень смертная окружает меня“…
– Вижу, на месте, – прошипел голос. – Иди к скамейке.
Я шёл, будто по лезвию. Каждый шаг – удар пульса в висках. Людей нет, только вороны каркают, как чёрные судьи. Сел, чувствуя, как пот струится под рубаху. „Как в тот день, когда мы её…“ – мысль оборвалась.
– Посмотри на дерево, – голос Алексы звучал, будто из-под земли.
Дупло зияло, как рана. Рука нырнула в темноту – пальцы наткнулись на что-то скользкое. Вытащил пакет. Потом второй. Третий. Чёрные мешки, перевязанные скотчем, пахли новыми купюрами и смертью.
– Это аванс, – голос стал механическим, как у робота из старых боевиков. – Сделаешь дело – получишь вдвое.
Распорол ногтем скотч. Банкноты хлынули на колени – зелёные, плотные, будто листья с Древа Жизни. „Как в Евангелии: „Продай всё и раздай нищим“ … Только эти деньги пахли не милостыней.
– Что за дело? – спросил, сжимая купюру до боли в пальцах.
В трубке засмеялись. Смех был холодный, как сталь ножа.
– Ты же помнишь Серафима? Твоего „друга“?
– Помню, – горло сдавило. „Как Иуда помнил серебренники“.
– Завтра ночью. Там будет только он.