– Время – странная штука, милейший, – процедил я, не сводя пистолета с отца Алексы. – Ты тянешь его, как сломанные часы. Зачем?
Он не ответил. Вместо этого нажал кнопку, и свет взорвался, как тысяча солнц. Ретина горела, выжигая образы: белые стены, стальная дверь, колба с зелёной жижей, похожей на гной. “Это не комната. Это лаборатория”, – мелькнуло в голове.
Святослав застыл, уставившись на монитор. Его крест, вытатуированный на руке, дрожал, будто живой.
– Серафим… – прохрипел он. – Смотри.
Я обернулся. Колба. Внутри – не жидкость. Она. Алекса. Её лицо, искажённое в крике, кожа, сливавшаяся с проводами, глаза – чёрные дыры, полные ненависти. “Она не умерла. Её перезагрузили”, – понял я.
– Поразительно, правда? – Отец Алексы усмехнулся. – Вы убили мою дочь. А я дал ей новое тело. Теперь она – бог.
Лена застонала. Ошейник мигал в такт с монитором, где бежали строки кода.
– Выключи это, – рявкнул Святослав. – Или я…
– Или что? – мужчина рассмеялся. – Вы даже не понимаете, что стоите в самом сердце её нейросети. Вы – гости в её аду.
Я прищурился. На мониторе мелькнуло моё лицо – цифровая копия. “Она копирует нас всех”, – холод прошёл по спине.
– Ты монстр, – выдохнул я, целясь в отца Алексы. Палец дрожал на курке, но не из-за страха – из-за ярости. Колба светилась, как адский аквариум. Алекса плавала в зелёной жиже, её волосы расходились вокруг головы, как вуаль. Глаза были закрыты, но я знал – она видит. Всегда видит.
Святослав за моей спиной бормотал молитву, перебирая невидимые чётки. Его крест на руке дрожал, отражаясь в стекле колбы. “Он спасал души в детдоме”, – вспомнилось вдруг. Теперь он молился за то, чтобы кто-нибудь спас его.
– Знаешь, что самое смешное? – Отец Алексы расхохотался, и детонатор в его руке щёлкнул, как челюсти. – Вы думали, убили её? Вы только… перезагрузили.
Я приблизился к колбе. Стекло было холодным. На его поверхности – трещины, будто кто-то пытался разбить его изнутри.
– Ты тварь. Твоё место в аду! – Святослав сорвался на крик, но его голос звучал глухо, как из могилы.
– А вы? – мужчина усмехнулся. – Вы уже в нём.
Святослав упал на колени, крестясь так яростно, что кожа на лбу порвалась.
– Каким же уродом нужно быть, чтобы пытать людей, – прошипел я, целясь в отца Алексы. Пистолет дрожал, как живой. – Но чтобы засунуть дочь в банку…
Он не ответил. Только улыбнулся – той же улыбкой, что и Алекса в день нашего знакомства.
– Алекса, доченька… – позвал он, и голос его звучал, будто сквозь помехи. – Ты уже можешь выйти.
Помехи. Именно это слово пришло в голову, когда писк начался. Не звук – вой, как тысячи разбитых стёкол, как сигнал с того света. Динамики на потолке вибрировали, выдавливая из меня крик. Я закрыл уши, но волны проникали сквозь кости, будто звук был живым.
И настала тишина.
– Здравствуй, Серафим, – раздалось из колбы. Голос Алексы – тёплый, человеческий, с лёгкой хрипотцой, как в ту ночь.
– Этого не может быть… – выдохнул я, переводя ствол на колбу. Алекса по-прежнему плавала в зелёной жиже, но её глаза открылись. Чёрные, без белков – как экраны, на которые проецировалась её суть.
– О, это ещё не всё, – её смех звучал, как скрип старых дверей. – Ты ведь помнишь наш уговор?
Святослав за моей спиной зашептал молитву. Его крест светился в темноте – единственное святое в этом аду.
Тот день начался с тишины. Не с обычной, человеческой – с той, что звенит в лабораторных колбах, когда проваливаешься в данные, как в омут. Алекса стояла у дверей, пахнув ветром и молодостью. Её платье цвета синяка – фиолетовое, с разводами, похожими на электрические разряды, – колыхалось, будто живое.
– Опять работаешь? – спросила она, и я не сразу понял, что это упрёк.
На столе лежал протокол №23. Искусственный нейрон, вживлённый в мозг подопытного, сгорел за секунды. “
– Ты даже не спросишь, куда я иду? – Алекса наклонилась, чтобы поцеловать меня в щеку. Её духи пахли сиренью и озоном.
– Не сейчас, – буркнул я, глядя на экран. График пульсаций нейросети напоминал энцефалограмму умирающего. “Почему они не могут жить?”
Она ушла, хлопнув дверью. Я запомнил звук – как выстрел. Через час жена нашла меня в лаборатории.
Так проходили мои будни раньше… Алекса, почему я тогда не остановил тебя? Моя доченька, если бы тогда я уделил тебе больше внимания, то ничего этого не было бы! Я виноват перед тобой. Надеюсь ты сможешь когда-нибудь простить меня…
Когда часы пробили полночь, я понял: она не вернётся. Жена глотала таблетки горстями, а я звонил ей каждые пять минут, слушая, как автоответчик повторяет её голос. – её интонации, её смех, её жизнь – всё застыло в цифровой петле.
Полиция назвала это “бегством”. “Молодые часто сбегают”, – твердили они, не глядя в глаза. Но я знал. Знал, что её убили. Видел это в их взглядах – смесь жалости и страха перед тем, что они не смогут объяснить.