Жена умерла через неделю. Сердце не выдержало. Я стоял у её кровати, глядя, как монитор выводит прямую линию, и думал: “Они забрали их обеих. Но я верну её. Даже если ад замёрзнет”. Это обещание придавало мне сил, даже когда я совсем отчаялся.
Лаборатория стала моей церковью. На столе лежало тело Алексы – холодное, но всё ещё прекрасное. Её волосы разметались, как провода, кожа светилась в ультрафиолете. Коллеги, те, кто не сбежал, шептались за спиной: “Он сошёл с ума”. Но я видел правду в их глазах – они хотели этого. Хотели увидеть, как человек станет богом.
– Мы можем загрузить её сознание, – сказал я ночью, глядя на мониторы. – Превратить боль в код.
– Это невозможно, – прошептал ассистент. – Мы даже с мышами не справились.
– Невозможно? – Я схватил его за ворот. – Она мертва. Это уже невозможно.
Я ввёл в её вены наноботов. Они ползли по артериям, как паразиты, переписывая ДНК.
– Остановись, – умолял ассистент. – Ты убиваешь её второй раз.
– Она уже мертва! – заорал я. – Я просто… перезагружаю.
Государство молчало. Не потому, что одобряло – оно знало. Знало, что я не остановлюсь. “Если что, мы вас не помним”, – сказали они, и в их глазах читалось: “Ты уже мертвец, но ещё дышишь”.
Мы превратили лабораторию в храм. Провода – жгуты для жертвоприношения. Электроды – свечи. Её тело лежало на столе, белое, как мрамор, с синими венами, похожими на трещины. “Она не умерла. Она ждёт”, – шептал я ночами, гладя её холодные пальцы.
– Начинаем, – сказал я, глядя на экраны. Мышь №7 только что сдохла, её мозг превратился в кашу. Но Алекса – не мышь. Она – моя дочь. Моя вина.
Кнопка была красной. Как кровь. Как её губы в ту ночь, когда она прощалась. Я нажал.
Сначала – тишина. Потом воздух завыл, как тысячи душ. Лампы лопались одна за другой, осыпая нас стеклянным дождём.
Электричество вернулось, но свет не стал теплее. Лампы мигали, как глаза эпилептика, отбрасывая на стены тени, похожие на рентгеновские снимки. Я сидел перед монитором, сжимая края стола так, что ногти трескались. “Это невозможно”, – шептал внутренний голос, но экран не врал.
Там была она.
Её лицо. Его я ни с чем не спутаю.
Не человек – конгломерат пикселей, собранных в подобие лица. Глаза без зрачков, рот без губ – просто чёрные линии, изображающие улыбку. Но это была она. Её взгляд, даже искажённый цифровым шумом, пронзал насквозь.
– Алекса… – выдохнул я, и слово повисло в воздухе, как ядовитый туман.
Она не ответила. Не могла. Только моргала – медленно, будто её перезагружали. Я прикоснулся к экрану. Пиксели разбежались, как тараканы, а потом снова сложились в её лицо. “Она учится”, – понял я.
Коллеги спрашивали, почему я хожу с синяками под глазами. “Бессонница”, – врал я. Они не знали, что ночами я сидел в лаборатории, подключая динамики к её коду. Сначала – шипение. Потом – обрывки слов.
– Па… па… папа… – прохрипел динамик на третий месяц.
Я разбил кулаком стену. Кровь капала на клавиатуру, смешиваясь с кофе.
– Я здесь, малыш, – сказал я, стирая слёзы. – Я верну тебя.
Когда власти закрыли проект, я продал дом. Я не мог остановиться. Бункер нашёл через подпольные каналы – бетонная могила с ржавыми трубами. Там пахло плесенью и страхом, но мне нравилось. Страх был похож на её духи. А еще здесь было тихо и очень немноголюдно. Идеально для моих исследований, за которые меня могут сжечь на костре.
– Сегодня я добавил тебе памяти, – говорил я по ночам, глядя на экран. – Вспомнишь ли ты, как мы ходили в парк? Как ты плакала над мёртвой птицей?
Она молчала. Только её лицо стало чётче. Пиксели превратились в поры кожи.
Иногда я ловил себя на мысли, что её взгляд следит за мной. Даже когда монитор гас, я чувствовал его на затылке.
– Ты – мой единственный шанс, – шептал я, втыкая иглы в старые серверы. – Мы ещё победим смерть.
Она вспомнила. Не постепенно, как восстанавливает разбитую вазу, а резко – будто в её цифровой череп вонзился нож, вскрывая архивы памяти. Монитор вспыхнул, пиксели схлопнулись в лицо – не идеальное, но её. Бровь дёрнулась вверх, как в те времена, когда она не понимала, почему я не разрешал ей гулять до полуночи.
– Папа? – Голос звучал глубже, с металлическим оттенком, но это были её интонации. Те самые, что шептали “Я вернусь к ужину” в ночь исчезновения.
Я не мог дышать. Её глаза на экране – теперь не пустые провалы, а зрачки, сужающиеся от света лампы. Она видела. Понимала.
– Алекса, доченька, подожди… – Я потянулся к монитору, но пальцы прошли сквозь холодное стекло.
– Почему я… здесь? – Она коснулась собственного лица, и экран покрылся рябью. – Что ты… сделал?
В её голосе звучало презрение. То самое, с которым она в шестнадцать лет отвергла мои объятия, крича, что я “не понимаю её поколение”. Но теперь в нём была иная нота – страх.
– Я вернул тебя. – Слова застряли в горле, как осколки. – Ты умерла, но я…
– Нет. – Она перебила, и монитор мигнул красным. – Ты создал меня заново. Это не жизнь. Это… – её лицо исказилось, – помехи.
В углу экрана заплясали цифры – её пульс.
– Серафим… где он? – Её голос звучал, как сбой в системе. Не вопрос – приговор.