Собрался молча. Работники церкви кивали, провожая взглядами. “Сердце чисто созижди во мне, Боже…”. Только моё сердце давно стало пеплом.
Улица встретила холодом – острым, как осуждение апостола Павла. “Терпящий же до конца спасён будет” – вспомнились слова из Матфея. Бабушка повторяла их. Теперь терпеть осталось недолго.
Шагал быстро, будто бежал от своей прошлой жизни. Подошвы ботинок скрипели, как старые скрижали.
“Искуплю грехи”, – думал, сжимая кулаки до боли. Но даже мысли звучали как кощунство. “Ибо все мы угождаем в него, яко овцы заблудши…” – всплыл отрывок из Исаии. Если убьют – что ж, мир не заметит потерю. Только бабушкины руки, наверное, дрогнут, держа оповещение о моей смерти.
Холод пробирал до костей. Не от погоды – от слов апостола Петра: “Вострубят бо в трубу… и мёртвые воскреснут нетленни”. Только моё воскресение будет не в славе, а в крови.
Внезапно я почувствовал взгляд – тяжёлый, как грех, впившийся между лопаток. Тело, натренированное годами боя, развернулось само. Валюшенька. Её фигура, раздутая от пива и обид, мчалась ко мне, будто гнев Божий, обещанный в Откровении.
“Ибо все мы осквернились, как одежда…” – всплыл псалом, пока я смотрел, как она приближается. Всё ещё надеялся, что она станет иной. Что её рот, изрыгающий проклятия, вдруг запоёт “Хвалите Господа, ибо благ Господь”.
– Свят, сука, ну и хули ты съебался? Кто будет бабки домой нести, а? Жрать нечего, да и за место надо платить… – Её голос резал, как нож.
“Ищите же прежде Царствия Божия…” – вспомнились слова Христа. Но её глаза, мутные от злобы, кричали, что для неё Царствие – это бутылка и мои деньги.
– Я сказал, что между нами всё кончено. Ты не хочешь меняться, а мне не нужна такая жена, – проговорил я, глядя мимо её лица – в сторону креста, вытатуированного на моей руке.
– Да мне похуй, что ты говорил. Возвращайся и готовь мне пожрать. А ещё дай денег. – Её пальцы, толстые, как свечи в церкви, вцепились в мою куртку. И тут я понял, как “отвратительно падение с небес” – из притчи о Люцифере. Как мог любить это? Как позволил ей стать моим идолом?
– Изыди от меня, сатана! – прошипел я. – Ты хуже пьянства, Валя. Ты – моя гордыня.
Она замерла, потом сплюнула под ноги.
“Не любите мира, ни того, что в мире…” – пронеслось в голове. Порыв ветра донёс её смех, похожий на скрип несмазанных дверей в храме.
– Я тебе все сказал. – Я постарался максимально аккуратно сжать ее ладошку и оторвать руку от себя, но она вцепилась мертвой хваткой.
Если бы несколько месяцев назад так произошло, я бы счёл её крики доказательством любви. Но теперь её слова скользили по мне, как змеи по камням. “Ибо что пользы человеку, если он весь мир приобретёт, а души своей погубит?” – всплыло из Евангелия от Матфея. Я нашёл в себе силы отвергнуть её мир – мир пьянства, оскорблений, жизни, где даже любовь пахла перегаром.
– Всё кончено, – повторил я, глядя на её искажённое лицо.
– И кого ты нашёл себя, чувырла? Чмошник ты, как был таким и остался! Говно, а не мужик! Нихуя ты не добьёшься в своей жизни, я тебе это обещаю! – Она брызгала слюной, будто бесноватая из Евангелия.
“Всякий, кто гневается на брата своего напрасно, подлежит суду…” – промелькнула цитата, но я сжал зубы. Её гнев был не напрасным. Он был праведным наказанием за мои прошлые грехи.
Я повернулся спиной. Крест на шее вдруг стал тяжелее, будто напоминая: “Если же правый глаз твой соблазняет тебя…” Нет. Я не оглянусь. Не возьму назад ни слова.
Её крики догоняли меня, как псы Ада:
– Ты сдохнешь в одиночестве! Как собака!
“Ибо здесь не имеем мы постоянного града, но грядущего ищем”, – подумал я, сжимая в кармане образок Сергия Радонежского. Её проклятия – лишь эхо прежней жизни. А впереди… Впереди был свет, тусклый, как лампада в заброшенной церкви, но мой.
“Оставь нам долги наши, как и мы оставляем должникам нашим…” – прошептал я, переступая через порог. Валюшенька осталась за спиной – вместе с долгами, страхами, её пьяным “любовью”.
Свежий ветер ударил в лицо. На душе стало легко, как после исповеди. Не потому, что я простил. А потому, что перестал ждать прощения.
***
Мы вошли в серое здание. Плакат на стене гласил: “Лестница вниз. Там вас ждут”. Святослав нашёл её первым – конечно, он всегда был быстрее в таких вещах. Когда он окликнул меня по имени, я даже не сразу понял, что это его голос. Странно. Я думал, он будет молчать до самого конца.
Лестница уходила в темноту, как пасть давно забытого зверя. Мы оба замерли на краю. Даже смешно – два идиота, боящихся собственной тени.
– Святослав, – внезапно произнёс я. Не “милейший”, не язвительная шутка – просто имя.
– Прости. За всё, – бросил я, не глядя. Рука неловко опустилась ему на плечо – жест, который должен был выглядеть как насмешка, но получился… неуклюжим. – Ты был лучшим. И как телохранитель, и… в общем, понял. Я облажался.
Не дожидаясь ответа, я шагнул вниз. Не потому, что боялся его реакции. Просто слова уже были сказаны. А Святославу, как и мне, не нужны лишние сантименты.