Но мои надеждам было не суждено сбыться. По моему телу прошелся разряд электричества, отчего у меня подогнулись ноги, заставляя содрогаться все тело.
Я упала и приложилась головой об бетонный пол, едва не потеряв сознание. Но не спустила глаз с выхода. Все, что мне оставалось это просто ползти.
На одних локтях у меня получилось преодолеть еще полтора метра, как вдруг почувствовала, что меня тянут вверх.
Он не произнес ни единого слова. Даже стона не услышала. Вместо этого он одним движением нацепил мне ошейник. Послышался щелчок, и начало тихонечко пищать, отмеряя секунды.
Столько всего мне хотелось сказать в его адрес, но сознание начало медленно отключаться. Внезапно мне стало все равно, что со мной случится. Убьют и убьют. В любом случае я сделала все, что могла.
– Убейте меня сразу. Он не придет… – Прошептала я, но мужчина меня услышал. Он приблизился ко мне и усадил, слегка шлепая меня по щекам, видя, что я теряю сознание.
– Ошибаешься, он уже здесь…
***
– Ты уверен? – спросила Евгения, когда машина резко затормозила. Её пальцы впились в моё плечо, будто пытаясь удержать не только тело, но и решение.
– Милейшая, вы же знаете – уверенность приходит после третьей дозы вашего коктейля, – усмехнулся я, снимая её руку с дверной ручки. – Или вы уже забыли, как ваши иглы творят чудеса?
Она фыркнула, доставая шприц из чёрной сумки. "Главное, чтобы зависимости не было. Хотя, в твоём случае – плевать". Спирт обжёг кожу на сгибе локтя.
– Поздравляю, теперь в ваших руках мой бизнес, – процедил я сквозь зубы, когда лекарство ударило в вены. Мышцы напряглись, как струны, выталкивая боль куда-то за края сознания. – Надеюсь, ваши моральные терзания не помешают ему… преумножиться.
Дверь открылась. Холодный воздух ворвался в салон, смешиваясь с запахом антисептика и её духов.
– Спасибо за доверие, – бросила она в спину.
– О, не благодарите, – обернулся я, прищурившись. – Это не доверие. Это – тест. Если через месяц мои люди не начнут вас ненавидеть, я разочаруюсь.
Их недовольство? Пусть это станет её проблемой. А моё – исчезнуть, пока тело ещё слушается.
– Я не могу пойти с тобой. Поэтому… – Она рванула меня к себе так резко, будто хотела сломать мои позвонки. Её губы впились в мои – горячие, настойчивые, словно пытавшиеся выжечь из памяти всё, что я собирался сделать. На миг я почти поверил, что останусь. Почти.
“Женя. Ты же знаешь, почему я здесь”, – мысленно процедил я, отталкивая её. Даже её поцелуй теперь казался расчётом. Или местью.
– Прости и прощай, – сказала она, улыбаясь, как кошка, которая выпила сметану, но не хочет признаваться. – Тех чувств уже нет. Забудь этот поцелуй.
– Милейшая, вы опоздали с этим заявлением на… – я глянул на часы, – три секунды.
Дверь захлопнулась. Машина рванула с места, оставляя за собой вихрь пыли и ржавую пелену из старых труб. Я не стал оборачиваться.
***
Пустырь встречал меня молчанием. Даже ветер не шевелил рыжие кусты – будто само время здесь застыло. Серое здание недостроя торчало, как гнилой зуб, изъеденный граффити и пулевыми отверстиями. Идеальное место для конца.
Я проверил пистолет под курткой. Двенадцать патронов.
“Смешно, – подумал я. – Раньше хватало и одного”.
Я сделал шаг к входу, когда он оторвался от стены напротив. Святослав. Даже в полутьме его фигура напоминала гранитную глыбу – широкие плечи, спина, привыкшая принимать удары, и этот взгляд, которым он встретил меня: тяжёлый, как церковные каноны его бабушки.
– Милейший, – бросил я, кивнув в ответ на его молчаливый кивок. – Не ожидал, что твои молитвы приведут тебя сюда.
Он не ответил. Только пальцы на руках дёрнулись – старая привычка сжимать кулаки перед дракой. Видимо, теперь его бог – уже не иконы.
Святослав молчал. Даже не посмотрел в мою сторону. Только прошёл мимо, оставляя за собой тяжелый церковный запах.
Мы вошли в здание одновременно – он впереди, я следом, считая шаги эхом в пустых коридорах. Стены были испещрены трещинами, будто кто-то выцарапал на них все грехи этого места.
“Лена, потерпи…” – мысленно повторял я, сжимая рукоять пистолета. Озноб пробирал до костей, но не из-за страха. Скорее, от ярости. Ярости на то, что этот монастырский выродок рядом, на то, что Лена в ловушке, на то, что даже здесь, в аду, мне не удаётся быть одному.
Святослав внезапно остановился, вынудив меня вжаться в стену. Моя рука дёрнулась к кобуре, но тут же замерла.
– Дальше – твои демоны, – прохрипел он наконец, не глядя на меня. – Молись, если умеешь.
Я усмехнулся:
– Спасибо за совет, милейший. Но я давно перестал верить в помощь с небес. Помнишь, как ту церковь? Я сожгу это место дотла.
И двинулся вперёд, оставляя его в тени.
***
Я проснулся до рассвета. Привычка из детдома – вставать раньше, чем проснётся боль в старых шрамах. Молитва вырвалась коротко и сухо, будто ржавая цепь, натянутая до предела. “Ибо мы ныне дети погибели…” – слова из Послания к Фессалоникийцам застряли в горле. Бабушка читала их мне, когда я не мог уснуть после драк. Теперь они звучали как приговор.